Любовь не знает границ как м шипперы

Лондонский туман, густой и вязкий, словно овсянка в тарелке бедняка, неохотно расступался перед высокой фигурой в алом плаще. Грелль Сатклифф шел по узким улочкам, и стук его каблуков по мостовой выбивал ритм, полный нетерпения и какой-то странной, пугающей радости. Красный плащ, некогда принадлежавший Мадам Ред, эффектно развевался на ходу, цепляя полами сырость ночного воздуха.

– Ох, ну и дыра, – пробормотал Грелль, поправляя очки в красной оправе. – Если бы не этот невыносимый, но чертовски интригующий аромат смерти, я бы ни за что не свернул в этот переулок.

Он остановился перед покосившейся вывеской похоронного бюро. Дверь скрипнула еще до того, как жнец успел коснуться ручки. Изнутри пахнуло сухими травами, формалином и чем-то неуловимо древним.

– Хи-хи-хи... Какая яркая птичка залетела в мою скромную обитель, – раздался дребезжащий, ни на что не похожий голос из глубины темного зала.

Гробовщик сидел на крышке одного из своих любимых гробов, свесив длинные ноги. Его седые волосы каскадом спадали на лицо, полностью скрывая глаза, а на губах играла та самая странная, застывшая улыбка, от которой даже у бывалых жнецов мурашки бежали по спине. Длинные черные ногти Гробовщика лениво постукивали по дереву.

– Ты всё так же очарователен в своем безумии, легендарный дедуля, – Грелль грациозно прошелся вдоль рядов гробов, проводя пальцем в черной перчатке по лакированным поверхностям. – Но сегодня я здесь не за информацией для графа.

Гробовщик спрыгнул на пол, двигаясь с грацией, совершенно не соответствующей его мешковатой одежде. Он приблизился к Греллю, наклонив голову набок. Шрам, пересекающий его лицо, казалось, слегка дернулся.

– Не за информацией? – Гробовщик хихикнул, прикрыв рот ладонью. – Тогда, возможно, ты принес мне порцию свежего, искристого смеха? Ты ведь знаешь мои расценки, милая леди.

– Леди? О, ты умеешь быть галантным, когда хочешь, – Грелль прищурился, его зубы, острые, как у акулы, блеснули в тусклом свете канделябров. – Но сегодня я хочу чего-то более... драматичного. Знаешь, в Департаменте жнецов так скучно. Отчеты, пленки жизни, сухие цифры... А здесь у тебя настоящий театр теней.

Гробовщик медленно обошел Грелля кругом, рассматривая его так, словно тот был особенно ценным экспонатом в его коллекции. Он протянул руку и коснулся пряди ярко-красных волос жнеца.

– Красный... цвет жизни, цвет крови, цвет завершения, – прошептал Гробовщик, и его голос внезапно утратил привычную шутливость, став низким и вибрирующим. – Ты так отчаянно цепляешься за этот цвет, Грелль Сатклифф. Словно пытаешься раскрасить саму Смерть.

– Смерть заслуживает того, чтобы быть красивой! – воскликнул Грелль, театрально прижав руки к груди. – Разве не в этом смысл? Последний занавес должен быть из лучшего бархата!

Гробовщик внезапно оказался совсем рядом. Его лицо было в считанных дюймах от лица Грелля. Сквозь челку сверкнули жёлто-зелёные глаза жнеца — холодные и одновременно обжигающие своим знанием о вечности.

– А что, если у занавеса нет конца? – тихо спросил Гробовщик, и его пальцы коснулись шрама на шее, скрытого шарфом. – Что, если я скажу тебе, что финал — это лишь начало новой, еще более извращенной пьесы?

Грелль замер. Он знал о безумных экспериментах Гробовщика с «Странными куклами», знал о его попытках продлить пленку жизни. Большинство жнецов считали это кощунством, но Грелль... Грелль видел в этом высшую форму драмы.

– Ты хочешь сказать, что мы можем играть вечно? – Грелль облизнул губы, чувствуя, как внутри закипает знакомое возбуждение.

– Мы и так вечны, – Гробовщик издал короткий смешок и вдруг схватил Грелля за талию, притягивая к себе. – Но вечность так утомительна, когда проводишь её в одиночестве среди пустых оболочек.

Грелль не отстранился. Напротив, он обвил шею Гробовщика руками, игнорируя холод, исходящий от его тела.

– И что же ты предлагаешь, мой таинственный директор? – прошептал он прямо в губы Гробовщику. – Неужели ты приглашаешь меня на танец среди этих прекрасных ящиков?

– Танец? Хи-хи... Почему бы и нет? Но музыка будет особенной.

Гробовщик внезапно поднял Грелля, усаживая его на высокий стол, заваленный инструментами для бальзамирования. Грелль лишь рассмеялся, откинув голову назад. Его очки чуть сползли на кончик носа.

– Ты такой странный, – выдохнул Грелль, глядя на седоволосого жнеца снизу вверх. – Все эти шрамы... Откуда они? Ты ведь был лучшим из нас.

Гробовщик замер. Его рука медленно скользнула по лицу Грелля, задевая оправу очков.

– Это цена за любопытство, – ответил он, и в его голосе промелькнула тень настоящей печали, которую он обычно прятал за маской безумия. – Когда ты решаешь заглянуть за край того, что дозволено, мир оставляет на тебе свои отметины. Но они — лишь украшения на теле, которое больше не чувствует боли.

– А чувства? – Грелль подался вперед, сокращая расстояние до минимума. – Ты всё еще чувствуешь что-то, кроме жажды знаний?

Гробовщик промолчал. Вместо ответа он прильнул к губам Грелля. Поцелуй был странным — со вкусом пыли веков и горьких трав, холодным и одновременно неистовым. Это не было похоже на страсть, которую Грелль привык воображать в своих фантазиях о Себастьяне. В этом поцелуе не было человеческого тепла, но была бездонная глубина двух существ, стоящих вне времени.

Грелль ответил с неожиданной для самого себя нежностью. Его длинные ногти впились в плечи Гробовщика, сминая тяжелую черную ткань его одеяния. В этот момент в пыльной лавке, окруженной гробами, мир живых казался чем-то бесконечно далеким и неважным.

Когда они отстранились друг от друга, Гробовщик выглядел почти растерянным — если такое слово вообще применимо к нему. Он поправил свою длинную шляпу, которая чудом не слетела во время их близости.

– Твой смех... – начал он, но Грелль перебил его.

– Я не смеялся, – мягко заметил алый жнец, поправляя растрепавшиеся волосы.

– Именно, – Гробовщик снова хихикнул, возвращая свою привычную маску. – Ты подарил мне нечто более редкое. Тишину. В моей голове обычно так шумно от голосов тех, кто не хочет уходить... А с тобой стало тихо.

Грелль спрыгнул со стола, его каблуки снова звонко ударились о пол. Он подошел к зеркалу, висевшему на стене, и начал приводить себя в порядок, подкрашивая губы алой помадой.

– Значит ли это, что я теперь твое «сокровище»? – кокетливо спросил он, глядя на отражение Гробовщика в зеркале. – Слышала, ты носишь цепочку с медальонами. Найдется ли там место для меня?

Гробовщик подошел сзади и положил руки ему на плечи. Его длинные волосы смешались с алыми прядями Грелля.

– Ты слишком шумная и яркая, чтобы запирать тебя в маленьком медальоне, – Гробовщик коснулся губами его уха. – Ты — пламя, которое освещает мой склеп. Оставайся таким, Грелль. Пока занавес не упадет окончательно.

– О, дорогой, – Грелль развернулся в его руках и нежно коснулся шрама на лице Гробовщика. – Занавес упадет только тогда, когда я сама этого захочу. А пока... у нас впереди целая вечность для новых актов.

Гробовщик протянул ему печенье в форме косточки из жестяной банки.

– Угощайся. Это помогает лучше переваривать вечность.

Грелль взял печенье, изящно откусил кусочек и поморщился.

– Ужасно сухо! Но... в этом есть свой шарм.

Они стояли посреди лавки — два жнеца, один из которых предал свое предназначение ради любви к жизни, а другой превратил Смерть в бесконечный перформанс. За окном Лондон погружался в глубокую ночь, и тени в углах похоронного бюро казались живыми, танцуя под беззвучную музыку, которую слышали только эти двое.

– Знаешь, – Грелль прислонился спиной к закрытому гробу, – Себастьян никогда не смотрел на меня так, как ты сейчас.

– Демоны лишены воображения, – Гробовщик снова уселся на свой гроб, подтянув колени к подбородку. – Они видят только голод и контракт. Они не понимают красоты распада и прелести незавершенности.

– А ты понимаешь?

Гробовщик посмотрел на него сквозь пелену волос. На мгновение Греллю показалось, что он видит в этих глазах не жнеца, а кого-то очень древнего и бесконечно уставшего.

– Я пытаюсь, – просто ответил Гробовщик. – Каждая моя кукла — это попытка понять. Но ты... ты живой в своем безумии. Это самое прекрасное, что я видел за последние сто лет.

Грелль почувствовал, как к щекам прилила кровь. Он привык к комплиментам, которые сам себе расточал, привык к грубостям окружающих, но искренность Гробовщика обезоруживала.

– Ну всё, хватит сантиментов! – Грелль взмахнул руками, восстанавливая привычный образ. – Иначе я расплачусь, и моя тушь потечет, а это будет настоящая трагедия!

Гробовщик разразился своим знаменитым лающим смехом, от которого задрожали стекла в рамах.

– Хи-хи-хи! Вот это правильно! Смейся, радуйся, сияй своим красным! Лондон слишком серый без таких, как ты.

– Обещай мне одну вещь, – Грелль внезапно посерьезнел, уже стоя у двери.

– Всё, что угодно, если это не касается королевы, – отозвался Гробовщик.

– Когда придет мой час... настоящий час, когда пленка моей жизни действительно закончится... я хочу, чтобы именно ты подготовил мой последний выход. И чтобы гроб был обит красным шелком. Самым лучшим.

Гробовщик перестал смеяться. Он медленно кивнул, и в этом жесте было больше веса, чем в любой клятве.

– Я сделаю тебя шедевром, Грелль Сатклифф. Обещаю. Но до этого момента... постарайся устроить как можно больше шума.

Грелль улыбнулся, послал ему воздушный поцелуй и выскользнул в туманную ночь. Его красный плащ на мгновение вспыхнул в свете газового фонаря и исчез.

Гробовщик остался один в тишине своей лавки. Он достал из-под одежды цепочку с медальонами и долго смотрел на них, перебирая пальцами холодный металл. Затем он тихо хмыкнул, откинулся назад и закрыл глаза, погружаясь в привычный полусон среди своих деревянных ящиков.

Сегодня смерть пахла не только формалином, но и дешевыми духами с ароматом роз. И это было... неплохо. Совсем неплохо для начала новой главы.