Брат давай

Ночной Роппонги никогда не спал, переливаясь неоновыми вывесками, словно чешуей огромного электрического змея. В пентхаусе братьев Хайтани царила иная атмосфера — густая, тяжелая от запаха дорогого парфюма, сигаретного дыма и того негласного напряжения, которое всегда возникало между ними, когда мир вокруг становился слишком тесным.

Ран сидел на кожаном диване, закинув ноги на стеклянный столик. Он лениво перебирал пальцами кончики своих заплетенных косичек, глядя в панорамное окно. Его взгляд был отсутствующим, почти стеклянным. Риндо, стоявший у барной стойки, раздраженно звякнул льдом в стакане.

– Ты уже полчаса пялишься в одну точку, – голос младшего брата прозвучал резко, разрезая тишину. – Опять думаешь о том, что сказал Изана?

Ран медленно повернул голову, и на его губах заиграла та самая ленивая, лисья ухмылка, которая обычно бесила всех, кроме Риндо. Но сегодня даже Риндо чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение.

– Я думаю о том, что у тебя слишком громкие мысли, Рин-рин, – мягко отозвался Ран. – Ты так сильно сжимаешь стакан, что он скоро треснет.

– Перестань меня так называть, – Риндо сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. – И перестань уходить от ответа. Мы погрязли в этом дерьме по самые уши, а ты ведешь себя так, будто мы на прогулке в парке. Тебе вообще наплевать, что будет завтра?

Ран поднялся с дивана. Его движения были текучими, почти кошачьими. Он подошел к брату вплотную, сокращая дистанцию до минимума, так что Риндо пришлось слегка задрать голову, чтобы сохранить зрительный контакт.

– Завтра — это концепция для тех, кому есть что терять, – Ран протянул руку и коснулся скулы младшего, проследив пальцем линию шрама. – У нас есть только «сейчас». И сейчас ты злишься на меня за то, что я не даю тебе тех ответов, которые ты хочешь услышать.

– Я злюсь, потому что я тебя не понимаю! – Риндо отставил стакан и схватил брата за лацканы дорогого пиджака. – Ты всегда на шаг впереди, всегда во всем уверен. А я... я иногда чувствую, что просто иду за твоей тенью. И эта тень становится всё темнее.

Ран не сопротивлялся. Он смотрел в глаза брата, и в глубине его собственных зрачков на мгновение мелькнуло нечто, похожее на искреннюю печаль, прежде чем снова скрыться за маской безразличия.

– Ты и есть моя тень, Риндо, – прошептал он, и его голос вибрировал от скрытой силы. – А я — твоя. Мы две стороны одной монеты, и если одна из них сотрется, вторая станет бесполезной. Разве это не поддержка? Знать, что за твоей спиной стоит человек, который готов сжечь этот город ради тебя?

– Поддержка — это не только насилие, Ран, – Риндо разжал пальцы, его дыхание сбилось. – Иногда мне нужно просто... знать, что внутри тебя осталось хоть что-то живое.

Тишина в комнате стала осязаемой. Ран молчал долго, глядя на то, как подрагивают плечи брата. Вся их жизнь была построена на иерархии, силе и жестокости. Они были королями Роппонги, идолами для сотен малолетних преступников, но здесь, в этой стерильно чистой квартире, они оставались просто двумя сломленными мальчишками, которые умели любить только друг друга — и делали это самым болезненным способом.

– Иди сюда, – коротко бросил Ран.

Он не стал дожидаться ответа. Его рука легла на затылок Риндо, притягивая его к себе. Поцелуй был не нежным — он был требовательным, почти агрессивным, со вкусом виски и застарелой горечи. Это был их способ коммуникации, когда слова оказывались бессильны. Через физическую близость они выплескивали всё то, что не могли облечь в предложения: страх, преданность, усталость.

Риндо ответил с той же яростью, вплетая пальцы в волосы брата, разрушая идеальную прическу, которую тот так берег. Он прижал Рана к барной стойке, и звук отодвигаемых бутылок смешался с их тяжелым дыханием.

– Ты невыносим, – выдохнул Риндо в губы брата, расстегивая его рубашку дрожащими руками.

– Я знаю, – Ран позволил стянуть с себя одежду, его глаза потемнели, становясь почти черными в полумраке. – Но ты никогда не откажешься от меня.

Они переместились в спальню, не прерывая контакта ни на секунду. В этом акте не было романтики в привычном понимании — это была битва, попытка доказать друг другу свое существование. Ран доминировал, как и всегда, прижимая руки Риндо к кровати, фиксируя его своим весом. Его движения были резкими, выверенными, приносящими одновременно острую боль и одуряющее наслаждение.

– Смотри на меня, – приказал Ран, когда Риндо закинул голову назад, закусив губу до крови, чтобы не вскрикнуть. – Не закрывай глаза.

Риндо подчинился. Сквозь пелену удовольствия он видел лицо брата — сейчас оно было лишено всяких масок. В этом взгляде была такая концентрация обладания и болезненной привязанности, что у Риндо перехватило дыхание. В этот момент он понимал: неважно, насколько они безумны, неважно, сколько крови на их руках. Пока Ран смотрит на него так, мир может рушиться.

Когда всё закончилось, они лежали в темноте, слушая, как выравнивается пульс. Ран курил, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу на прикроватной тумбе. Риндо лежал на его плече, чувствуя кожей тепло чужого тела.

– Ты всё еще не понимаешь меня? – тихо спросил Ран, выпуская облако дыма.

Риндо закрыл глаза, вдыхая запах табака и кожи.

– Я понимаю, что ты — единственный человек, ради которого я готов умереть, – ответил он. – И это пугает меня больше всего.

Ран усмехнулся, но на этот раз в его смехе не было издевки. Он отложил сигарету и обнял брата, притягивая его ближе, укрывая их обоих одеялом, словно защищая от всего мира, который ждал за порогом.

– Тебе не нужно бояться, пока я рядом, – произнес Ран, и в его голосе впервые за вечер прозвучала та самая поддержка, о которой просил Риндо. – Мы — Хайтани. Мы не умираем. Мы просто меняем правила игры.

Риндо ничего не ответил. Он просто слушал размеренный стук сердца брата, который был для него единственным верным ритмом в этом хаотичном мире. За окном гасли огни Роппонги, уступая место серому рассвету, но здесь, в коконе их общего безумия, время замерло.

Они могли не понимать друг друга в словах. Могли спорить до хрипоты и драться до крови. Но в конечном итоге, когда неоновые маски спадали, оставалась только эта тишина, разделенная на двоих. Единственная правда, которую они знали наверняка.

– Спи, Рин-рин, – прошептал Ран, касаясь губами его виска. – Завтра мы снова пойдем на войну. Но сегодня... сегодня мы просто здесь.

И Риндо заснул, зная, что даже в самом глубоком аду Ран будет держать его за руку, не позволяя упасть в одиночестве. Это была их любовь — странная, изломанная, непонятная окружающим, но единственно возможная для них двоих. Любовь, которая не нуждалась в оправданиях.