Рмпншип

Утренний свет пробивался сквозь панорамные окна гостиной, отражаясь от безупречно чистого пола. Хёнджин стоял у окна, чувствуя кожей холодный сквозняк. На нём не было ничего. Это было первое правило, установленное Минхо много лет назад, когда образ «заботливого отца» окончательно сменился образом хозяина. В этом доме одежда считалась привилегией, которой Хёнджин был лишён.

Дверь спальни на втором этаже открылась, и послышались тяжёлые шаги. Хёнджин инстинктивно выпрямился, опустив руки вдоль тела. Он знал, что малейшее проявление страха или неповиновения повлечёт за собой наказание.

– Ты уже встал, шлюха? – Голос Минхо прозвучал буднично, почти ласково, но в нём сквозила сталь.

Минхо спустился по лестнице, затягивая пояс на шелковом халате. Он подошёл к Хёнджину и грубо схватил его за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

– Почему ты не на кухне? – спросил он, сжимая пальцы сильнее. – Чанбин и Чан скоро проснутся, они будут голодны.

– Прости, папочка, – прошептал Хёнджин, стараясь не дрожать. – Я сейчас всё исправлю.

– Исправишь, – Минхо толкнул его в сторону кухни. – И не забудь, что сегодня приедет Хан. Он просил подготовить тебя к его визиту.

Хёнджин сглотнул ком в горле. Хан Джисон был самым непредсказуемым из друзей отца. Его издевательства всегда граничили с безумием, а слова жалили больнее, чем удары.

На кухне уже вовсю хозяйничал Чанбин. Он сидел за столом, листая что-то в планшете, и даже не поднял головы, когда Хёнджин вошёл.

– О, наше домашнее животное проснулось, – лениво произнёс Чанбин, наконец взглянув на него. – Подойди сюда.

Хёнджин послушно подошёл. Чанбин протянул руку и провёл ладонью по его животу, оставляя липкий след. Хёнджин только сейчас заметил, что на столе стояла открытая банка сгущённого молока.

– Ты выглядишь слишком чистым, – ухмыльнулся Чанбин. – Мне это не нравится.

Он медленно вылил остатки содержимого банки на плечи Хёнджина. Белая густая жидкость потекла по коже, пачкая всё на своём пути.

– Теперь лучше, – констатировал Чанбин. – Стой так, пока Чан не спустится. Он любит слизывать сладости с мусора.

Хёнджин стоял неподвижно, чувствуя, как сладость становится липкой и неприятной. Его тело давно привыкло к подобным унижениям. С двадцати лет его жизнь превратилась в бесконечный цикл издевательств, где он был лишь вещью, инструментом для удовольствия четверых мужчин.

Через пятнадцать минут в дверях появился Бан Чан. Он выглядел уставшим, но при виде Хёнджина его глаза хищно блеснули.

– Доброе утро, – произнёс Чан, подходя ближе. – Я вижу, Чанбин уже позаботился о завтраке.

– Да, хён, – отозвался Чанбин, не отрываясь от планшета. – Он весь твой.

Чан подошёл вплотную к Хёнджину, вдыхая запах его кожи, смешанный с ароматом молока.

– Ты знаешь, что ты такое, Хёнджин? – Его голос был низким и вибрирующим.

– Я шлюха, – послушно ответил Хёнджин, глядя в пустоту перед собой.

– Правильно. Красивая, бесполезная шлюха, которую бросила мать, потому что даже она видела, каким гнилым ты вырастешь.

Эти слова всегда ранили сильнее всего. Упоминание матери было запретной темой, которую они использовали, чтобы окончательно сломить его волю.

– Повернись, – скомандовал Чан.

Хёнджин подчинился. Он чувствовал на себе взгляды мужчин, которые оценивали его, как кусок мяса на прилавке. В этом доме не было места для чувств или привязанности. Было только доминирование и полное подчинение.

В полдень приехал Хан. Он ворвался в дом, как вихрь, громко смеясь и бросая ключи на столик в прихожей.

– Где мой любимый подарок? – закричал он, проходя в гостиную.

Минхо, сидевший в кресле с бокалом вина, указал жестом на угол комнаты, где Хёнджин стоял на коленях.

– О, Хёнджин-и! – Хан подбежал к нему и грубо взъерошил его волосы. – Ты сегодня особенно жалко выглядишь. Это из-за спермы на твоём лице или ты просто соскучился по мне?

Хёнджин промолчал, зная, что любой ответ может спровоцировать вспышку гнева.

– Молчишь? – Хан схватил его за волосы, заставляя закинуть голову назад. – Я спросил тебя, ты соскучился?

– Да, Хан-и, – выдохнул Хёнджин, стараясь скрыть слёзы.

– Ври больше, – Хан толкнул его на пол. – Минхо-хён, можно я заберу его в подвал? У меня есть пара новых идей.

Минхо сделал глоток вина и равнодушно кивнул.

– Делай что хочешь. Только не оставь слишком много следов, завтра у нас общая встреча, он должен быть в форме.

Хан схватил Хёнджина за руку и потащил за собой. Хёнджин не сопротивлялся. Он знал, что это бесполезно. В этом доме стены были слишком толстыми, а люди — слишком жестокими. Его двадцатилетие стало не началом взрослой жизни, а официальным признанием его статуса собственности.

В подвале было холодно и пахло сыростью. Хан толкнул его на старый матрас и начал расстёгивать ремень.

– Знаешь, почему мы все тебя так любим? – спросил Хан, нависая над ним. – Потому что ты пустой. В тебе нет ничего, кроме этой красивой оболочки, которую мы заполняем тем, чем захотим.

Хёнджин закрыл глаза, представляя, что он находится далеко отсюда. Но реальность всегда возвращала его назад — в запахи пота, спермы и бесконечных оскорблений.

Вечером они собрались все вместе. Это был их ритуал — ужинать, пока Хёнджин служил им подставкой для ног или просто декорацией.

– Завтра придут люди из комитета, – сказал Чан, разрезая стейк. – Хёнджин, ты будешь сидеть в своей комнате. Запертым. Если я услышу хоть звук — ты пожалеешь, что вообще родился.

– Я понял, – тихо ответил Хёнджин, сидя на полу у ног Минхо.

Минхо опустил руку на его плечо, и на мгновение Хёнджину показалось, что в этом жесте было что-то человеческое. Но иллюзия быстро рассеялась, когда пальцы Минхо больно впились в кожу.

– Ты — позор этой семьи, – прошептал Минхо так, чтобы слышал только он. – Но ты — мой позор. И я никогда тебя не отпущу.

Хёнджин посмотрел на своих мучителей. Чанбин, Чан, Хан и его собственный отец. Они были его миром, его клеткой и его единственной реальностью. И в этой реальности он всегда оставался лишь шлюхой, покрытой следами их присутствия, без права на одежду, голос или собственную жизнь.