не уходи Кэсси..душа моя.

Воздух в спальне Нэйта казался тяжелым, почти осязаемым, пропитанным запахом дорогого одеколона и назревающей катастрофы. Кэсси стояла у кровати, судорожно запихивая свои вещи в спортивную сумку. Руки дрожали так сильно, что молния никак не поддавалась. Она не смотрела на него. Она знала: если посмотрит, ее решимость рассыплется, как карточный домик.

– Кэсси, остановись. Пожалуйста, просто выслушай меня, – голос Нэйта звучал непривычно глухо. В нем не было привычной стали или угрозы, только голая, неприкрытая паника.

Она наконец застегнула сумку и выпрямилась, глядя в окно на ночной Ист-Хайленд.

– Я больше не могу, Нэйт. Я смотрю в зеркало и не узнаю ту девушку, которая на меня смотрит. Где она? Та Кэсси, которая любила лед, которая смеялась с Мэдди, которая... которая была живой? С тобой я превратилась в тень. В декорацию для твоих драм.

Она направилась к двери, но Нэйт преградил ей путь. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. В этот момент он не выглядел как самоуверенный золотой мальчик школы. Он выглядел сломленным.

– Я изменюсь. Я клянусь тебе, – он сделал шаг к ней, но она отшатнулась.

– Ты говорил это сотни раз.

– Нет, сейчас всё по-другому! – Его голос сорвался. – Кэсси, я только сейчас понял... я никогда никого так не любил. Мэдди была битвой, войной, которую я хотел выиграть. А ты... ты – это всё, что у меня есть настоящего.

Прежде чем она успела ответить, он сделал то, чего она никогда не могла себе представить. Нэйт Джейкобс, человек, чья гордость была выше облаков, медленно опустился перед ней на колени. Он обхватил ее ладонями за талию, уткнувшись лицом в живот, и его плечи затряслись.

– Пожалуйста, – прошептал он, и она почувствовала, как ткань ее футболки намокает от его слез. – Не уходи. Я не выживу без тебя. Я не знаю, как быть собой без тебя.

Кэсси замерла. Сердце болезненно сжалось. Она всегда хотела быть нужной, всегда хотела, чтобы ее любили так сильно, чтобы ради нее падали на колени. Но сейчас, глядя на макушку его головы, она чувствовала не триумф, а глубокую, выматывающую грусть.

– Нэйт, встань, – тихо сказала она, коснувшись его волос. – Это ничего не исправит. Мы оба сломаны. Мы просто склеиваем свои трещины друг другом, но ваза всё равно протекает.

– Мы залатаем ее вместе, – он поднял на нее глаза, красные и полные отчаяния. – Я помогу тебе вернуться на лед. Я сам буду возить тебя на каток в четыре утра, если нужно. Я... я поговорю с Мэдди. Я признаю всё, что я сделал. Только не оставляй меня в этой темноте одного.

Кэсси глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри нее борется старая, жаждущая любви девочка и новая, израненная женщина, которая просто хочет дышать.

– Ты действительно готов отпустить прошлое? – спросила она, и в ее голосе промелькнула тень надежды. – Готов перестать играть в эти игры?

– Всё, что угодно, Кэсси. Буквально всё.

Прошло две недели. Возвращение в реальность оказалось гораздо болезненнее, чем Кэсси себе представляла. Первый раз, когда она вышла на каток, ее ноги ощущались чужими. Коньки, которые раньше были продолжением ее тела, теперь казались тяжелыми кандалами.

Нэйт сидел на трибунах. Он действительно был там, как и обещал. Он не смотрел в телефон, не отвлекался. Он просто наблюдал за ней, и в его взгляде было что-то новое — не собственничество, а смиренное восхищение.

После тренировки, когда холодный воздух катка еще щипал щеки, Кэсси вышла к нему.

– Я разучилась делать двойной аксель, – горько усмехнулась она, вытирая пот со лба. – Я чувствую себя неуклюжей коровой.

– Ты выглядела как ангел, – Нэйт протянул ей термос с горячим чаем. – Тебе просто нужно время. Мы никуда не торопимся.

– Мне нужно сделать еще кое-что, Нэйт, – она серьезно посмотрела на него. – Самое сложное.

Он напрягся, понимая, о чем речь.

– Ты уверена, что она захочет тебя слушать?

– Нет. Но если я не попробую, я никогда не смогу кататься по-настоящему. Моя совесть тянет меня ко дну сильнее, чем гравитация.

Встреча с Мэдди была назначена в небольшом кафе на окраине города, где их вряд ли бы кто-то узнал. Кэсси пришла раньше. Она сидела, ломая пальцы под столом, пока колокольчик над дверью не звякнул, возвещая о приходе Мэдди Перес.

Мэдди выглядела безупречно, как и всегда. Ее взгляд был холодным и острым, как бритва. Она села напротив Кэсси, не снимая солнечных очков.

– У тебя пять минут, Кэсси. И лучше бы это было что-то поинтереснее, чем очередное «мне так жаль».

– Мэдди, я не жду прощения, – Кэсси заговорила быстро, боясь, что голос сорвется. – Я просто... я потеряла себя в нем. Я так хотела быть любимой, что позволила ему уничтожить всё, что во мне было хорошего. И тебя в том числе. Нашу дружбу.

Мэдди медленно сняла очки. В ее глазах не было ненависти, только бесконечная усталость.

– Ты думаешь, ты особенная? Он делает это со всеми. Он находит твою самую слабую точку и бьет в нее, пока ты не начнешь думать, что он — твой единственный пластырь.

– Я знаю, – кивнула Кэсси, и слеза скатилась по ее щеке. – Но он меняется. Или пытается. Он на коленях умолял меня не уходить.

Мэдди горько усмехнулась.

– Нэйт Джейкобс на коленях? Должно быть, это было захватывающее зрелище. Но послушай меня, Кэсс. Ты возвращаешься к фигурному катанию?

– Да. Пытаюсь.

– Вот и делай это. Ради себя. Не ради того, чтобы он на тебя смотрел с трибун. Не ради того, чтобы доказать мне, что ты «исправилась». А потому что ты любишь лед. А насчет нас... – Мэдди замолчала, глядя в окно. – Я не могу снова быть твоей лучшей подругой. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я больше не хочу тебя ненавидеть. Это слишком утомительно.

Когда Кэсси вышла из кафе, Нэйт ждал ее в машине. Он внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь угадать результат разговора.

– Как всё прошло? – спросил он, когда она села на пассажирское сиденье.

– Она не простила меня, – честно ответила Кэсси. – Но она со мной поговорила. И это больше, чем я заслуживаю.

Нэйт накрыл ее руку своей.

– Мы справимся. Шаг за шагом.

– Нэйт, – она повернулась к нему, и в ее глазах была сталь, которой он раньше не видел. – Если ты сорвешься... если ты снова начнешь играть в свои игры, манипулировать мной или кем-то еще... я уйду. И на этот раз никакие колени меня не остановят. Я выбираю себя. Ты понимаешь?

Нэйт смотрел на нее долго и серьезно. Он видел перед собой не ту податливую куклу, которую он мог лепить по своему вкусу, а девушку, которая начала осознавать свою ценность. И, странно, именно эта новая Кэсси пугала его и восхищала одновременно.

– Я понимаю, – тихо ответил он. – Я не обещаю, что будет легко. Я всё еще... я всё еще тот, кто я есть. Но я хочу быть лучше для тебя.

Вечером того же дня они сидели на заднем дворе дома Джейкобсов. Было тихо, только сверчки стрекотали в траве. Кэсси положила голову ему на плечо, глядя на звезды.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросила она.

– О чем?

– О том, что разбитую вазу можно склеить. Но швы всегда будут видны.

Нэйт притянул ее ближе, вдыхая запах ее волос — запах лака для волос и надежды.

– Мой отец всегда говорил, что японцы заливают трещины в посуде золотом. Это называется кинцуги. Они верят, что вещь становится только красивее и ценнее от того, что она была разбита и имеет историю.

Кэсси закрыла глаза.

– Золотые швы... – прошептала она. – Звучит красиво. Но это очень больно — заливать раны золотом.

– Я знаю, – ответил Нэйт, и в его голосе впервые за долгое время послышалось истинное спокойствие. – Но мы хотя бы попробуем.

Они сидели в темноте, два глубоко травмированных человека, пытающихся построить что-то новое на руинах своего прошлого. Путь к исцелению был долгим и тернистым, и никто не мог гарантировать успех. Но в этот вечер, когда Кэсси впервые за много месяцев заснула без слез, а Нэйт не чувствовал необходимости контролировать каждый ее вздох, казалось, что у них есть шанс.

На следующее утро Кэсси снова была на катке. Она упала три раза, пытаясь выполнить простой прыжок, и ее колено саднило от холода. Но когда она поднялась в четвертый раз и увидела Нэйта, который просто кивнул ей, она почувствовала прилив сил.

Она больше не была его трофеем. Она не была врагом Мэдди. Она была Кэсси Ховард — девушкой, которая училась стоять на льду, даже если весь мир вокруг продолжал трещать по швам. И в этом была ее истинная победа.