душа моя

В убежище на заброшенной шоколадной фабрике пахло не сладостями, а жженой резиной и дешевым одеколоном. Джокер сидел в своем огромном фиолетовом кресле, лениво перебирая колоду карт. Щелк. Щелк. Щелк. Звук разрезал тишину, которая в этих стенах всегда была предвестником бури.

На полу валялся пустой тюбик от белого грима и обрывок разноцветной ленты. Обычно здесь было шумно: Харли вечно что-то напевала, роняла молот, спорила с гиенами или просто громко дышала ему в ухо, ожидая одобрения. Но вот уже сорок восемь часов в логове стояла гробовая тишина.

– Ушла, – прошептал он, и его голос сорвался на свистящий смешок. – Просто взяла и ушла. Какая нелепость!

Он резко вскочил, опрокинув кресло. Карты рассыпались по полу, словно осенние листья. Джокер подошел к зеркалу, вглядываясь в свое бледное лицо. Его зрачки сузились до точек.

– Она сказала, что я ее не ценю? – Он обратился к своему отражению, кривя рот в гротескной ухмылке. – Что я не считаю ее равной? Глупая, маленькая Харлин... Ты же просто побочный эффект моего гения!

Он ударил кулаком по стеклу. Трещины расползлись в разные стороны, дробя его лицо на десятки уродливых осколков. Джокер тяжело дышал. Причина, по которой она ушла, казалась ему смехотворной. «Мне нужно уважение, Пирожочек», «Я больше не твоя тень», «Я хочу, чтобы ты изменился».

– Изменился? – взревел он, хватая со стола тяжелый подсвечник и швыряя его в стену. – Я — хаос! Я — воплощение безумия! Хаос не меняется под запрос блондинки с битой!

Но в глубине души, там, где у обычных людей находится сердце, а у него — черная дыра, неприятно свербило. Ему не хватало ее смеха. Не хватало того, как она подавала ему патроны. Не хватало того, как она смотрела на него — с этим нелепым, обожающим восторгом, который он так старательно пытался растоптать.

– Ладно, Харлз, – пробормотал он, поправляя манжеты пиджака. – Если ты хочешь драмы, ты ее получишь. Ты хочешь, чтобы я понял? Я пойму. Но по-своему.

---

Харли сидела в своей новой «квартире» — полуразрушенном чердаке на окраине Готэма. Она старательно красила ногти в ярко-синий цвет, пытаясь игнорировать дрожь в пальцах. На столе лежал сэндвич, к которому она так и не притронулась.

– Я сильная, – повторяла она себе под нос. – Я самостоятельная. Я... я чертовски скучаю по этому бледнолицему гаду.

Она резко тряхнула головой, отгоняя мысли о Джокере. Нет. В этот раз всё серьезно. Она устала быть просто «подружкой». Устала от того, что ее мнение учитывается только тогда, когда нужно отвлечь Бэтмена. Она хотела, чтобы он увидел в ней человека. Личность.

Внезапно в окно что-то ударилось. Харли вскочила, сжимая в руках свой верный молот.

– Кто здесь? – выкрикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Вместо ответа в окно влетела небольшая коробочка, перевязанная ярко-зеленой лентой. Она приземлилась прямо на ковер, тихо тикая. Харли замерла.

– О, только не снова, – прошептала она. – Если это бомба, я клянусь, я его придушу.

Она осторожно подошла к коробке и развязала бант. Внутри не было взрывчатки. Там лежал маленький плюшевый медвежонок, которому кто-то небрежно пришил улыбку из грубой черной нити. К лапе медведя была приколота записка.

«Ты забыла свою любимую игрушку, дорогуша. И еще кое-что. Оглянись».

Харли резко обернулась, но комната была пуста. Только на стене, прямо над ее кроватью, теперь красовалась свежая надпись красной краской: «ПРАЗДНИК БЕЗ ИМЕНИННИЦЫ — ЭТО ПРОСТО ПОХОРОНЫ».

– Ты здесь, я знаю! – крикнула она в пустоту. – Выходи, ты, размалеванный придурок! Я не вернусь! Я не твоя вещь!

– Вещь? – Раздался знакомый вкрадчивый голос из тени за старым шкафом. – Харлин, детка, ты никогда не была вещью. Ты была... моим любимым инструментом разрушения. А инструменты нужно иногда чистить, не так ли?

Джокер шагнул в круг света от единственной лампочки. Он выглядел безупречно, если не считать безумного блеска в глазах. В руках он держал одну-единственную увядшую розу, окрашенную в черный цвет.

– Уходи, Джокер, – Харли крепче перехватила молот. – Я всё сказала. Ты не изменишься. Ты не умеешь любить ничего, кроме своего отражения в луже крови.

– О, как грубо! – Он прижал руку к груди, изображая смертельную обиду. – А я ведь пришел договориться. Я провел два дня в раздумьях. Знаешь, о чем я думал?

– О том, как взорвать приют для сирот? – буркнула она.

– Нет, – он сделал шаг ближе, игнорируя занесенный молот. – Я думал о том, что Готэм стал удивительно скучным. Без твоего визга... то есть, я хотел сказать, без твоего чарующего голоса, всё потеряло смысл. Бэтмен даже не сопротивлялся сегодня утром, когда я облил его машину кислотой. Он просто спросил: «Где она?». Представляешь? Даже он заметил!

– Мне плевать на Бэтмена, – отрезала Харли, хотя сердце предательски екнуло. – И на тебя тоже. Ты не видишь во мне равную. Ты видишь во мне помеху.

Джокер внезапно замолчал. Его лицо изменилось, маска шута на мгновение сползла, обнажая что-то острое и холодное.

– Равную? – повторил он тихо. – Ты хочешь быть равной хаосу? Ты понимаешь, о чем просишь, Харли?

– Я прошу уважения! – выкрикнула она. – Я хочу, чтобы ты слушал меня! Чтобы ты не бросал меня в чан с химикатами просто потому, что у тебя плохое настроение!

Джокер подошел вплотную. Кончик ее молота уперся ему в грудь, прямо в область сердца. Он не шелохнулся.

– Ты хочешь, чтобы я изменился, – проговорил он, и в его голосе послышались стальные нотки. – Ты хочешь, чтобы я стал... нормальным? Чтобы мы ходили в кино и ели попкорн?

– Нет, придурок, – Харли почувствовала, как к глазам подступают слезы. – Я хочу, чтобы ты понял, что я — это я. Что без меня ты — просто клоун в пустом цирке.

Джокер медленно поднял руку и отвел молот в сторону. Его пальцы коснулись ее подбородка.

– Пустой цирк, – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Знаешь, в чем твоя проблема, Харли? Ты думаешь, что я — солнце, а ты — планета, которая вращается вокруг. Но правда в том...

Он сделал паузу, и его глаза сверкнули чем-то, что почти походило на искренность.

– ...правда в том, что мы оба — одна и та же чертова катастрофа. И если ты уйдешь, мир не станет лучше. Он просто станет тише. А я ненавижу тишину.

– Это не извинение, – прошептала она, но уже не отстранялась.

– Извинения — для слабаков, – Джокер вдруг осклабился. – Но я готов предложить сделку. Ты возвращаешься, и в следующем налете на банк... ты выбираешь, в какой цвет мы перекрасим заложников.

Харли не выдержала и фыркнула, несмотря на всю свою решимость.

– Только это? Это всё, на что ты способен?

– И... – Джокер замялся, что было для него совершенно нехарактерно. – И я, возможно, буду спрашивать твое мнение о планах. Иногда. Если они не будут слишком... розовыми.

Харли смотрела на него, пытаясь найти подвох. Он стоял перед ней — безумный, опасный, совершенно неисправимый. Но в его взгляде она видела то, что он никогда не признал бы вслух: он был напуган. Напуган тем, что его единственный зритель ушел и не вернулся.

– Ты должен пообещать, – сказала она, ткнув его пальцем в грудь. – Никаких «бросаний под танки» без предупреждения. И мы купим новую кровать. Старая пахнет твоим пролитым джином.

– Договорились, – Джокер схватил ее за руку и резко притянул к себе. – Но если ты еще раз решишь уйти, Харли... я взорву весь этот квартал просто чтобы осветить тебе дорогу обратно.

– Какой ты романтик, – вздохнула она, утыкаясь лицом в его плечо.

– Я знаю, – он погладил ее по волосам, и в этом жесте было столько же нежности, сколько и угрозы. – А теперь идем. У нас есть незаконченное дело с мэром и тонной взбитых сливок.

Харли улыбнулась. Она знала, что он не изменится до конца. Он всегда будет Джокером. Но сегодня он пришел за ней не с цепями, а с признанием — на своем, извращенном языке. И для нее, Харли Квинн, этого было достаточно. Пока что.

– Но спать ты будешь на диване неделю! – крикнула она уже на бегу, когда они выпрыгивали в окно на пожарную лестницу.

– Мечтай, дорогая! – донесся в ответ его безумный, счастливый смех, оглашая ночные улицы Готэма.

Город снова перестал быть тихим. И где-то в тени Бэтмен, наблюдавший за ними с крыши соседнего дома, тяжело вздохнул, понимая, что его спокойные ночи закончились. Хаос вернулся домой.