ты и я

Я смотрел на неё сквозь резную решетку балкона, сжимая перила так крепко, что дерево, казалось, вот-вот застонет под моими пальцами. В саду Топкапы догорал закат, окрашивая небо в цвет свежей крови — или вина, которое так любил покойный Валиде-султан. Но больше всего это небо напоминало её волосы.

Хюррем.

Само её имя на моих губах всегда горчило, как яд, и одновременно обжигало, как самый крепкий эликсир. Она стояла у фонтана, окруженная своими верными служанками, и смеялась. Этот смех… он был моим личным проклятием. Каждое движение её плеч, каждый поворот головы был вызовом мне, Великому визирю, человеку, который держал в руках судьбу империи, но не мог совладать с собственной кровью, когда эта женщина оказывалась рядом.

Она была моей погибелью. Я знал это с того самого дня, как Сулейман впервые взглянул на неё. Она была сорняком в моем идеальном саду, трещиной в монолите моей власти. Мы ненавидели друг друга — искренне, глубоко, до дрожи в костях. Я пытался уничтожить её, она пыталась стереть меня с лица земли. И всё же, среди этой бесконечной войны, зародилось нечто иное. Нечто темное, порочное и непреодолимое.

– Паша, – раздался за спиной голос Сюмбюля-аги. – Повелитель ждет вас на ужин.

– Иди, – бросил я, не оборачиваясь. – Я скоро буду.

Я дождался, пока она останется одна. Она отпустила служанок и теперь задумчиво смотрела на воду, перебирая пальцами четки из янтаря. Я спустился по лестнице, стараясь шагать бесшумно, как охотник, выслеживающий самую опасную добычу. Но она почувствовала меня. Хюррем всегда чувствовала моё приближение — так жертва чувствует приближение хищника, или, возможно, так одна буря чует другую.

Она не вздрогнула. Лишь медленно повернулась, и в её глазах, этих невозможных, колдовских глазах, вспыхнуло знакомое пламя.

– Ибрагим-паша, – произнесла она, и в её голосе смешались насмешка и какая-то странная, едва уловимая хрипотца. – Вы всё еще бродите по теням, словно призрак?

– В этом дворце тени — единственное место, где можно увидеть правду, Хюррем, – я подошел ближе, нарушая все границы дозволенного. – А правда такова, что ты сегодня слишком долго смотришь на закат. О чем ты думаешь? О том, как скоро наступит ночь и ты снова окажешься в объятиях Повелителя?

Она сузила глаза. Между нами было всего два шага. Воздух между нами, казалось, заискрился от напряжения.

– Мои мысли не принадлежат вам, Паша, – она сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Как и моё тело. Вас это злит, не так ли? Что есть в этом мире нечто, что вам не подчиняется.

– Ты ошибаешься, – я понизил голос до шепота, чувствуя аромат её духов — смесь роз и чего-то острого, мускусного. – Меня не злит твоё непослушание. Меня оно… забавляет. Ты думаешь, что ты — пламя, которое согревает султана. Но ты забываешь, что пламя можно потушить. Или подчинить.

– Попробуйте, – выдохнула она, и я увидел, как участилось её дыхание. – Попробуйте потушить меня, Ибрагим. Вы ведь пытались столько раз. И каждый раз вы обжигали свои руки.

Я не выдержал. Моя рука сама собой взметнулась вверх, и я перехватил её за запястье. Хватка была жесткой, почти грубой. Я чувствовал, как под тонкой кожей бьется её пульс — быстрый, неровный. Она не отшатнулась. Напротив, она наклонилась вперед, и её лицо оказалось в дюйме от моего.

– Ты — запретный плод, Хюррем, – прорычал я, глядя прямо в её зрачки, в которых отражались первые звезды. – Самый сладкий и самый ядовитый во всем саду Османов. Ты враг. Ты змея, пробравшаяся в сердце моего друга. Я должен был раздавить тебя еще в первый день.

– Так почему же не раздавили? – она улыбнулась, и эта улыбка была полна торжества и боли одновременно. – Почему вы смотрите на меня так, будто хотите не убить, а…

– Замолчи, – я сжал её запястье сильнее, притягивая её к себе. – Ты знаешь почему. Ты видишь это в моих глазах каждый раз, когда мы сталкиваемся в коридорах. Ты чувствуешь это, когда я стою за твоей спиной на совете.

– Это ненависть, – прошептала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

– Это жажда, – поправил я. – Жажда обладать тем, что мне не принадлежит. Жажда сокрушить твою гордость и увидеть, как ты ломаешься в моих руках. Не как рабыня перед господином, а как женщина перед мужчиной, которого она боится и желает одновременно.

Хюррем молчала. Её взгляд метался по моему лицу, словно она искала подтверждение моим словам и, найдя его, ужаснулась. И всё же, она не вырывалась. Её свободная рука медленно поднялась и коснулась расшитого золотом ворота моего кафтана.

– Мы оба прокляты, Ибрагим, – сказала она так тихо, что я едва расслышал. – Если кто-то увидит… если Повелитель узнает…

– Повелитель видит в тебе ангела, – я усмехнулся, чувствуя, как внутри меня всё горит. – Он не знает, какая бездна скрывается за этим лицом. Но я знаю. Я видел твою тьму, Хюррем. Она такая же, как моя. Мы с тобой сделаны из одного теста — из амбиций, боли и жажды власти. Ты — это я, только в женском обличье.

Я отпустил её руку и вместо этого коснулся её щеки, проводя большим пальцем по нижней губе. Она вздрогнула, но глаза не закрыла. В этот момент мир вокруг нас перестал существовать. Не было дворца, не было интриг, не было Сулеймана. Были только мы — два заклятых врага, связанных невидимой нитью страсти, которая была сильнее любого указа.

– Ты боишься меня? – спросил я, глядя на то, как её губы приоткрываются.

– Я опасаюсь вас, – ответила она, и в её голосе снова зазвучала сталь. – Опасаюсь, потому что вы единственный, кто видит меня настоящую. И потому что вы единственный, кто может меня уничтожить, не прибегая к яду.

– Я не хочу твоей смерти, Хюррем, – я наклонился к её уху, обжигая кожу дыханием. – По крайней мере, не сейчас. Я хочу, чтобы ты знала: каждый раз, когда ты входишь в покои султана, ты будешь думать обо мне. О том, как я держал тебя здесь, в тени деревьев. О том, как ты хотела, чтобы я не отпускал твое запястье.

Я резко отстранился, возвращая себе маску холодного и расчетливого визиря. Она стояла неподвижно, прижимая руку к груди, там, где только что были мои пальцы. Её лицо было бледным в сумерках, а глаза казались огромными озерами тьмы.

– Идите, Паша, – сказала она, и её голос дрогнул. – Повелитель ждет. Не заставляйте его сомневаться в вашей преданности.

– Моя преданность Повелителю непоколебима, – я поклонился, вкладывая в этот жест всю возможную иронию. – Но моё сердце… моё сердце принадлежит только моим демонам. А ты, Хюррем, — самый прекрасный из них.

Я развернулся и пошел прочь, чувствуя её взгляд на своей спине. Каждое волокно моего тела кричало о том, чтобы вернуться, схватить её и унести туда, где нас никто не найдет. Но я был Ибрагимом из Парги. Я умел ждать. Я умел расставлять ловушки.

Эта война была далека от завершения. Но теперь я знал наверняка: она тоже это чувствует. Это не просто вражда. Это притяжение двух бездн. И однажды, когда тени станут еще длиннее, одна из этих бездн поглотит другую.

Я шел по коридорам дворца, и звон моих шагов казался мне биением барабанов перед решающей битвой. Хюррем Султан… Ты думаешь, что ты победила, завоевав сердце султана. Но ты еще не знаешь, что значит быть желанной тем, кто готов сжечь весь мир, лишь бы коснуться твоего пламени.

Запретный плод был сладок. И я был готов рискнуть головой, чтобы сорвать его.

– Паша! – Сюмбюль снова возник на моем пути, его лицо выражало крайнюю степень беспокойства. – Повелитель уже начал ужин. Он спрашивал о вас.

– Передай Повелителю, что я задержался в саду, – я прошел мимо евнуха, не глядя на него. – Любовался редким цветком, который требует особого ухода.

– Цветком, Паша? – Сюмбюль недоуменно моргнул.

– Да, Сюмбюль. Розой, у которой слишком много шипов. Но не волнуйся… я знаю, как их подрезать.

Я вошел в обеденный зал, где Сулейман, мой брат и мой повелитель, сидел за столом. Он улыбнулся мне, и на мгновение мне стало тошно от собственной лжи. Но затем я вспомнил вкус её кожи под своими пальцами, и раскаяние исчезло, сменившись ледяной решимостью.

Я сел напротив него, и мы начали разговор о делах государства, о походах и законах. Но всё время, пока мы говорили, перед моими глазами стояла она. Хюррем. Моя врагиня. Моя страсть. Мой приговор.

Игра только начиналась. И на этот раз ставкой была не просто власть, а нечто гораздо более опасное. Душа. Моя или её — это уже не имело значения. Мы оба были обречены с того момента, как наши взгляды встретились в первый раз. И я сделаю всё, чтобы она поняла это так же ясно, как понимаю я.

Настойчивость — это то, чему меня научила жизнь в рабстве. Я получу то, что хочу. Даже если для этого мне придется разрушить всё, что я строил годами. Ведь какая цена у империи, если в ней нет того единственного, что заставляет твое сердце биться быстрее?

В ту ночь мне снились рыжие волосы, обвивающие мою шею, словно золотая удавка. И я проснулся с улыбкой на губах, зная, что завтра наступит новый день нашей войны. И этот день приблизит меня к ней еще на один шаг.