Любовная любовь

Воздух в подвальных помещениях Департамента тайн всегда пах озоном, старой бумагой и чем-то неуловимо тревожным — так пахнет магия, лишенная человеческого контроля. Гермиона Грейнджер, чей статус «самой блестящей ведьмы своего века» давно сменился на более весомое «ведущий ликвидатор проклятых артефактов», привыкла к этому запаху. Она больше не была той девочкой с копной непослушных волос, которая искала ответы в библиотеке. Теперь её движения были выверены, взгляд холоден, а в сумке из бисера, ставшей легендой, хранились не только книги, но и опаснейшие детекторы темной энергии.

– Вы опоздали на три минуты, мистер Уайт, – не оборачиваясь, произнесла она.

Её голос эхом отразился от каменных стен лаборатории №9. За спиной послышались неторопливые шаги.

– Пунктуальность — вежливость королей и проклятие бюрократов, Грейнджер, – раздался знакомый, чуть хрипловатый голос, от которого по спине Гермионы пробежал невольный холодок. – И я просил не называть меня этим нелепым псевдонимом в частной обстановке.

Гермиона медленно повернулась. Перед ней стоял Драко Малфой. Годы домашнего ареста и работы на Министерство в качестве «консультанта по темным искусствам» изменили его. Он похудел, черты лица стали еще острее, а в платиновых волосах, которые он теперь зачесывал назад, виднелись нити преждевременной седины. Но глаза — серые, как грозовое небо, — остались прежними. В них горел всё тот же язвительный интеллект и тщательно скрываемая боль.

– В Министерстве нет частной обстановки, – отрезала она, указывая на массивный стол в центре комнаты. – Нам передали «Сердце Хроноса». Его изъяли из тайника Ноттов неделю назад. Оно нестабильно.

На столе лежал артефакт: золотая сфера, оплетенная черными цепями из холодного железа. Внутри сферы пульсировал густой, почти осязаемый мрак.

– Нотты всегда были дилетантами, – Малфой подошел ближе, сохраняя дистанцию. – Они хранили его как фамильную реликвию, не понимая, что это не украшение, а ловушка для самой реальности.

– Именно поэтому вы здесь. Мне нужен кто-то, кто понимает логику создателей этой дряни. Начнем с диагностических чар.

Они работали в тишине десять минут. Это был странный танец двух разумов: Гермиона накладывала структурные заклинания, Малфой — контр-проклятия, нейтрализующие защитные слои. Но когда Драко коснулся палочкой центрального звена цепи, сфера вдруг замерла. Пульсация прекратилась.

– Стой, – прошептала Гермиона, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом. – Малфой, не двигайся...

– Я вижу, Грейнджер. Она поглощает магический фон.

В следующую секунду сфера с оглушительным звоном лопнула. Но вместо взрыва последовала тишина. Абсолютная, вакуумная тишина. Пространство вокруг них подернулось рябью, словно они оказались внутри разбитого зеркала. Стены лаборатории поплыли, превращаясь в бесконечные серые коридоры, которые вели в никуда.

Гермиона попыталась сделать шаг, но её ноги словно вросли в пол. Она взглянула на свои руки — они слегка светились синим.

– Что ты наделал? – Её голос звучал странно, словно он шел из-под воды.

Малфой, стоявший напротив, выглядел не менее растерянным, хотя его лицо оставалось бледной маской.

– Я? Это ты притащила меня в эту дыру, – он попытался взмахнуть палочкой, но та лишь выпустила жалкую искру и погасла. – Магия не работает. Точнее, она... зациклена.

– Это ментальная петля, – Гермиона лихорадочно соображала, закрыв глаза и пытаясь нащупать границы их заточения. – Артефакт не взорвался. Он схлопнулся внутрь нашего сознания. Мы в ловушке собственного восприятия, Малфой. И, судя по вектору энергии, выход только один.

– Только не говори, что нам нужно «поверить в силу дружбы», – огрызнулся Драко, хотя в его голосе проскользнула нотка паники.

– Нам нужно синхронизировать воспоминания, – она открыла глаза, и её взгляд был жестким. – Петля питается ложью и недосказанностью. Она не выпустит нас, пока мы не станем... прозрачными друг для друга.

– Ты предлагаешь мне впустить тебя в свою голову? – Малфой издал короткий, сухой смешок. – Грейнджер, там нет ничего, что тебе бы понравилось. Там кладбище.

– У меня тоже, – тихо ответила она. – Выбирай: или мы сделаем это, или останемся здесь до тех пор, пока наши тела в реальности не превратятся в пыль.

Малфой долго смотрел на неё. В его глазах отражалась борьба — гордость против инстинкта выживания. Наконец, он медленно протянул руку, не касаясь её, но давая знак.

– Начинай, всезнайка. Но предупреждаю: ты сама об этом пожалеешь.

Пространство между ними вспыхнуло.

Первое воспоминание ударило Гермиону под дых. Это был не её опыт.

Поместье Малфоев. Зима. Холод такой, что дыхание замерзает в воздухе. Драко стоит перед зеркалом, его руки дрожат, когда он пытается застегнуть пуговицы на рубашке. Ему шестнадцать. На левом предплечье — свежая, сочащаяся сукровицей Метка. Она выглядит как ожог, как клеймо на скоте.

– Ты думаешь, я хотел этого? – Его голос в её голове звучал горько. – Это был единственный способ спасти мать. Люциус провалился, и Темный Лорд решил наказать его через меня. Каждый раз, когда эта тварь касалась моего разума, я чувствовал, как выгораю изнутри.

Гермиона увидела вспышки: Драко, чинящий Исчезательный шкаф. Его слезы в туалете Плаксы Миртл. Его ужас, когда он видел, как Нагайна съедает преподавательницу магловедения. Она почувствовала его тошноту, его парализующий страх перед неудачей, который был сильнее страха смерти.

– Ты... ты пытался их защитить, – прошептала она, ощущая чужую боль как свою.

– Я был трусом, – отрезал он. – Но даже трусы хотят жить. Теперь твоя очередь.

Мир качнулся. Теперь Малфой стоял посреди леса. Шел дождь. Гермиона сидела у входа в палатку, её пальцы были в крови — она только что наложила защитные чары, которые истощили её до предела.

– Мы голодали неделями, – сказала она, глядя на свое отражение в его глазах. – Рон ушел. Гарри был одержим крестражами. А я... я каждый вечер доставала фотографию родителей, которым стерла память. Я смотрела на них и знала, что если я умру, они никогда не вспомнят, что у них была дочь. Я была никем. Просто тенью, которая должна была обеспечить победу Мальчику-Который-Выжил.

Она показала ему пытки в поместье. Свою собственную боль под ножом Беллатрисы. Драко вздрогнул, когда образы её криков и крови заполнили его сознание. Он видел, как она, уже после войны, просыпалась по ночам в холодном поту, сжимая в руке палочку и будучи готовой убить любого, кто коснется её плеча.

– Ты не была «правильной девочкой», – негромко произнес он, и в его голосе больше не было сарказма. – Ты была солдатом. Более жестким, чем любой из нас.

– Мы оба сломаны, Драко, – она впервые назвала его по имени. – Просто с разных сторон.

Ментальная петля начала вибрировать. Стены лаборатории стали проступать сквозь туман воспоминаний. Но артефакт требовал большего. Последний слой.

Драко шагнул к ней. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Его ментальные щиты, которые он выстраивал годами, рухнули окончательно.

– Ты хочешь знать мою главную слабость? – Он смотрел на неё с такой интенсивностью, что ей стало трудно дышать. – Не страх перед Лордом. Не позор семьи.

Он прижал ладонь к её щеке. Его пальцы были холодными, но прикосновение обжигало. В его разуме она увидела образ: она сама, в Большом зале, три года назад на каком-то официальном приеме. Она смеялась над чьей-то шуткой, и солнечный свет падал на её лицо.

– Я ненавидел тебя за то, что ты была свободна, – прошептал он. – А потом я начал ненавидеть себя за то, что не могу перестать смотреть на тебя. Ты была моей одержимостью в те годы, когда я гнил в Малфой-мэноре. Ты была единственным живым существом в моем выжженном мире.

Гермиона замерла. Она видела это в его памяти — сотни моментов, когда он наблюдал за ней издалека, когда собирал обрывки информации о её работе, когда хранил газетные вырезки с её фото. Это не было любовью в обычном понимании. Это была болезненная, темная привязанность человека, который тонет и смотрит на далекий маяк.

– Драко... – она накрыла его руку своей. – Я тоже видела тебя. В министерских коридорах. Я знала, что ты прячешься за этими масками. Я всегда знала, когда ты лжешь.

– И почему ты не выдала меня? Когда я нарушал правила домашнего ареста?

– Потому что я хотела, чтобы хоть кто-то из нас выбрался из этой войны по-настоящему, – ответила она, подаваясь вперед.

В этот момент сфера над столом вспыхнула ослепительным белым светом и рассыпалась в прах.

Гермиона резко вдохнула, приходя в себя. Она стояла в лаборатории №9. Стены были на месте, пахло озоном, а на столе лежала лишь горстка золотой пыли.

Малфой стоял напротив, тяжело дыша. Он медленно убрал руку от её лица, словно только что осознал, что они больше не в ментальной петле.

– Это... – он запнулся, поправляя манжеты рубашки, пытаясь вернуть себе привычный вид холодного аристократа. Но его руки всё еще дрожали. – Это было крайне непрофессионально, Грейнджер.

– Мы не можем об этом рассказать, – она подошла к столу, глядя на остатки артефакта. – Ни Поттеру, ни Кингсли, ни твоим бывшим... соратникам.

– О чем именно? – Он горько усмехнулся. – О том, что мы теперь связаны так, как не связаны даже супруги после обряда верности? Ты же понимаешь, что произошло?

Гермиона кивнула. Она чувствовала его. Не так ярко, как в петле, но на периферии сознания она ощущала его тревогу, его горечь и ту самую искру одержимости, которая теперь никуда не исчезнет. Артефакт не просто заставил их увидеть правду. Он сплавил их восприятия.

– Мы не сможем лгать друг другу, – констатировала она. – Физически. Любая попытка обмана вызовет магическую отдачу.

– Прекрасно, – Малфой направился к выходу, но у самой двери остановился. – Значит, теперь у меня есть личный инквизитор в министерском кресле. А у тебя — ручной эксперт по темным искусствам, который знает о тебе больше, чем ты сама.

Он обернулся. Его взгляд был тяжелым и странно нежным.

– Увидимся в четверг, Грейнджер. Нам нужно... обсудить отчет. И постарайся не слишком сильно чувствовать моё похмелье завтра утром. Это будет утомительно для нас обоих.

Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Гермиона осталась в тишине лаборатории. Она прикоснулась к своей щеке, где всё еще чувствовался холод его пальцев, и поняла, что её жизнь только что разделилась на «до» и «после». И самое пугающее было в том, что она не чувствовала страха. Только странное, болезненное облегчение от того, что теперь она не одна в своем внутреннем лесу.