Ревность.

Воздух в квартире был густым и сладким, пропитанным ароматом свежеиспеченных брауни и ванили. Феликс, напевая себе под нос незамысловатую мелодию, порхал по кухне. На щеке у него красовался мазок шоколадной глазури, а в глазах плясали озорные искорки. Он был воплощением уюта, солнечным светом, пробившимся сквозь серые тучи сеульского дня.

Дверь щелкнула, и Феликс обернулся, его лицо расцвело в широкой, искренней улыбке.

– Хёнджин-а! Ты вернулся!

Хван Хёнджин стоял на пороге, высокий, безупречно одетый, с хищной грацией в каждом движении. Он сбросил пальто на руки подскочившему к нему Феликсу и притянул его к себе для поцелуя. Поцелуй был долгим, глубоким, требовательным. Хёнджин вдыхал запах Феликса, словно пытался впитать его в себя, сделать частью своего существа.

– Пахнет греховно, Ликси, – прошептал он в губы парня, его голос был низким, бархатным. – Ты решил соблазнить меня до смерти?

– Только если ты позволишь мне съесть последний кусочек, – хихикнул Феликс, высвобождаясь из объятий. – Я приготовил твои любимые. С двойным шоколадом и орехами.

Хёнджин прошел на кухню, его взгляд скользнул по идеальному порядку, по расставленным на столе тарелкам. Он сел за стол, наблюдая, как Феликс суетится, наливая молоко в стаканы. Каждое движение Ликса было для него произведением искусства. Плавный изгиб шеи, когда он наклонял голову, россыпь веснушек на носу и щеках, похожая на карту звездного неба, мягкая линия губ, которые Хёнджин так любил целовать. Он был его. Полностью, без остатка. И мысль об этом наполняла Хёнджина ледяным, собственническим восторгом.

– Знаешь, о чем я подумал сегодня? – начал Хёнджин, лениво вертя в руках вилку.

– О том, как сильно ты меня любишь? – подмигнул Феликс, ставя перед ним тарелку с теплым брауни.

– Почти. Я подумал, что ты похож на редкий экспонат в музее. Настолько красивый и хрупкий, что тебя нужно поместить под стеклянный колпак. Чтобы никто не мог к тебе прикоснуться. Чтобы никто даже не дышал в твою сторону.

Феликс рассмеялся, его смех был похож на звон серебряных колокольчиков.

– Это одна из твоих странных шуток, Джинни? Ты хочешь запереть меня?

– Это не шутка, – серьезно ответил Хёнджин, и его темные глаза на мгновение стали непроницаемыми. – Это констатация факта. Ты – сокровище. А сокровища нужно прятать. Чтобы любоваться ими в одиночестве.

Феликс на секунду замер, уловив в его голосе незнакомые, тревожные нотки. Но потом он снова улыбнулся, решив не придавать этому значения. Хёнджин всегда был таким – собственником до мозга костей, с причудливым чувством юмора. Он любил его таким.

– Ну, пока ты не нашел для меня стеклянный колпак, я, пожалуй, схожу завтра на кофе с Сынмином, – беззаботно бросил Феликс, откусывая свой десерт. – Мы давно не виделись. Он сказал, что хочет показать мне фотографии своего нового щенка и обсудить одну идею для совместного трека.

Температура в комнате, казалось, упала на десять градусов. Хёнджин медленно положил вилку на стол. Звук металла, ударившегося о фарфор, прозвучал в наступившей тишине оглушительно громко.

– С Сынмином?

Голос его был ровным, почти безжизненным. Феликс поднял на него глаза и поежился. Взгляд Хёнджина был похож на два осколка черного льда.

– Д-да. А что такое? Мы же просто друзья.

– Друзья? – Хёнджин усмехнулся, но в его усмешке не было и тени веселья. Это был оскал хищника. – Ты помнишь, как он смотрел на тебя на последней вечеринке? Как «случайно» касался твоей руки, когда передавал тебе бокал?

– Хёнджин, это глупости, – нахмурился Феликс. – Ты все преувеличиваешь. Сынмин хороший парень, и он…

– Он хочет то, что принадлежит мне, – ледяным тоном перебил его Хёнджин, медленно поднимаясь из-за стола. Он начал надвигаться на Феликса, как тень. – Он смотрит на мое сокровище. Он дышит моим воздухом. Он думает, что может протянуть свои грязные руки к тому, что я считаю своим.

– Прекрати! – Феликс тоже встал, в его голосе зазвучали нотки страха и обиды. – Ты ведешь себя как сумасшедший! Я не вещь, Хёнджин! Я люблю тебя, и только тебя, почему ты не можешь мне просто верить?

– Верить? – Хёнджин подошел вплотную, его руки легли на плечи Феликса, пальцы сжались с болезненной силой. – Вера – для наивных дураков, Ликси. Я предпочитаю гарантии. Я предпочитаю контроль. Ты мой. Каждая твоя веснушка. Каждый твой вздох. Каждая твоя улыбка. Все это принадлежит мне. И я не делюсь. Ни с кем.

Он впился взглядом в испуганные глаза Феликса.

– Ты никуда с ним не пойдешь. Ты отменишь встречу. Скажешь, что заболел. Понял?

– Но это невежливо, я уже обещал… – начал было Феликс, но осекся, увидев, как лицо Хёнджина исказилось яростью.

– Ты. Отменишь. Встречу, – процедил он каждое слово, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза. – Или я сделаю так, что этот твой «друг» больше никогда не сможет ни с кем встретиться. Это тоже одна из моих странных шуток, как думаешь?

Феликс молча смотрел на него, и сердце его колотилось где-то в горле. Это был не тот Хёнджин, которого он знал и любил. Это был кто-то другой. Чужой, холодный, пугающий. Он медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Вот и умница, – губы Хёнджина тронула ледяная улыбка. Он наклонился и нежно поцеловал его в лоб, словно ничего не произошло. – Доедай свой брауни, малыш. Он остынет.

Хёнджин развернулся и вышел из кухни, оставив Феликса одного в звенящей тишине, посреди сладкого аромата шоколада, который внезапно стал казаться удушающим и тошнотворным. Дрожащими руками Феликс взял телефон и написал Сынмину короткое сообщение, отменяя встречу. Сердце сжималось от стыда и необъяснимого, липкого страха. Он чувствовал себя птицей, попавшей в золотую клетку, которая с каждым днем становилась все теснее.

---

Хёнджин не спал всю ночь. Он лежал рядом с мирно сопящим Феликсом, изучал его лицо в лунном свете и чувствовал, как внутри него разрастается черная, холодная ярость. Феликс подчинился. Но это была лишь временная мера. Проблема не была решена. Сорняк не был вырван с корнем.

Сынмин. Само его существование было оскорблением. Его взгляд, его улыбка, его желание быть рядом с Феликсом – все это было посягательством на собственность Хёнджина. На его мир. На его искусство.

Он встал, когда небо только начало светлеть. Двигался бесшумно, как призрак. Оделся во все черное. Взял ключи от машины. Перед выходом он задержался у кровати, наклонился и оставил на щеке Феликса легкий, почти невесомый поцелуй.

– Я все исправлю, моя любовь, – прошептал он. – Я уберу все, что мешает нашему счастью.

Подземная парковка компании была почти пуста в этот ранний час. Хёнджин знал, что Сынмин, одержимый работой, часто приезжал в студию еще до рассвета. Он припарковал свою машину в самом темном углу, заглушил двигатель и стал ждать. Время текло медленно, отмеряя удары его собственного сердца. Он не чувствовал ни волнения, ни страха. Только холодную, кристальную решимость. Он был хирургом, готовящимся удалить злокачественную опухоль.

Наконец, серебристый седан Сынмина въехал на парковку и остановился в нескольких рядах от него. Ким Сынмин вышел из машины, поправляя на плече сумку с ноутбуком. Он выглядел сонным, но сосредоточенным. В одной руке он держал стаканчик с кофе.

Хёнджин выскользнул из своей машины. В руке он сжимал тяжелый гаечный ключ, который всегда возил в багажнике. Его шаги были неслышны на бетонном полу.

– Сынмин-а, – позвал он.

Сынмин обернулся, на его лице отразилось удивление.

– Хёнджин? Что ты здесь делаешь так рано?

– Решил прогуляться, – Хёнджин улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, той, что сводила с ума фанатов и заставляла таять сердца. Он медленно сокращал дистанцию. – Знаешь, я хотел поговорить с тобой о Феликсе.

При упоминании имени Феликса Сынмин слегка напрягся.

– С Феликсом? Что-то случилось? Он вчера отменил нашу встречу, сказал, что плохо себя чувствует…

– Да, он очень чувствительный мальчик, – кивнул Хёнджин, подходя почти вплотную. – Очень доверчивый. Его так легко обидеть. Или… украсть.

– Что ты имеешь в виду? – Сынмин нахмурился, делая инстинктивный шаг назад. Он наконец-то заметил странный блеск в глазах Хёнджина и тяжелый предмет в его руке.

– Я имею в виду, что ты слишком много на него смотришь, – голос Хёнджина стал тихим и зловещим. – Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепой? Ты хочешь забрать его у меня.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Сынмин, его глаза расширились от осознания. – Мы просто друзья! Я никогда…

– Замолчи, – прошипел Хёнджин. Улыбка сползла с его лица, уступив место ледяной маске ненависти. – Ты не достоин даже произносить его имя.

Первый удар пришелся на висок. Он был молниеносным и точным. Сынмин рухнул на колени, стаканчик с кофе вылетел из его руки, разбрызгивая горячую жидкость по бетону. Из его рта вырвался сдавленный стон. Он поднял на Хёнджина взгляд, полный боли и недоумения.

Хёнджин ударил снова. И снова. Он бил с методичной, холодной жестокостью, вкладывая в каждый удар всю свою ревность, всю свою параноидальную одержимость. Звуки ударов глухо отдавались в тишине парковки. Он не остановился даже тогда, когда тело Сынмина обмякло и безвольно распласталось на полу в луже собственной крови. Он продолжал бить, превращая лицо своего соперника в кровавое месиво, стирая его черты, уничтожая саму его личность.

Когда он закончил, он тяжело дышал. Гаечный ключ был скользким от крови. Он посмотрел на то, что осталось от Ким Сынмина, и не почувствовал ничего. Ни удовлетворения, ни раскаяния. Только пустоту. Проблема была решена. Сорняк вырван.

Он спокойно вернулся к своей машине, положил окровавленный ключ в пакет, который заранее приготовил. Снял испачканные перчатки. Он действовал четко и быстро, как профессионал. Он знал, где находятся камеры, и выбрал слепую зону. Он знал, что его никто не видел.

По дороге домой он заехал на мост через реку Хан и выбросил пакет с ключом и перчатками в темную воду. Затем он вернулся в квартиру.

---

Феликс проснулся один. Тревога, поселившаяся в его душе вчера вечером, никуда не делась. Он нашел записку на кухонном столе, написанную изящным почерком Хёнджина: «Уехал по делам. Скоро буду. Люблю тебя, мой веснушчатый ангел».

Несмотря на нежные слова, Феликсу было не по себе. Он включил телевизор, чтобы отвлечься. Новости шли фоном, пока он заваривал себе кофе. И вдруг он замер, услышав знакомое имя.

«…сегодня утром на парковке своего офиса был найден мертвым Ким Сынмин, участник популярной группы. Полиция сообщает, что смерть носила насильственный характер. Ведется расследование…»

Чашка выпала из рук Феликса и разлетелась на сотни осколков. Он рухнул на колени, зажимая рот рукой, чтобы не закричать. Сынмин. Мертв. Жестоко убит.

В голове, как ядовитые змеи, зашевелились слова Хёнджина: «Или я сделаю так, что этот твой «друг» больше никогда не сможет ни с кем встретиться».

Нет. Не может быть. Это просто ужасное совпадение. Хёнджин не мог… Он не способен на такое. Он любит его.

Дверь открылась, и в квартиру вошел Хёнджин. Он выглядел свежим и спокойным. На его лице играла легкая улыбка.

– Малыш, я дома! Почему ты на полу? Ты поранился?

Он увидел осколки, увидел бледное, искаженное ужасом лицо Феликса, посмотрел на экран телевизора, где все еще показывали репортаж с места преступления. И все понял.

– Ох, Ликси, – он подошел и присел перед ним на корточки. Его голос был полон нежности и сочувствия. – Какая трагедия. Бедный Сынмин. Тебе, должно быть, очень грустно.

Феликс поднял на него глаза, полные слез и зарождающегося ужаса.

– Это ты? – прошептал он. – Скажи, что это не ты. Пожалуйста, Хёнджин…

Хёнджин молчал, его улыбка стала шире, но глаза оставались холодными. Он протянул руку и нежно стер слезу со щеки Феликса.

– Я же обещал, что уберу все, что мешает нашему счастью. Он был помехой. Он хотел встать между нами. Теперь его нет. Теперь есть только ты и я. Навсегда.

Осознание обрушилось на Феликса, как ледяная лавина. Это была правда. Чудовищная, немыслимая правда. Человек, которого он любил, был монстром. Убийцей.

– Ты… ты болен, – задыхаясь, пробормотал Феликс, отползая от него. – Ты сумасшедший…

– Я не сумасшедший, – спокойно возразил Хёнджин, поднимаясь на ноги и глядя на него сверху вниз. – Я просто люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете. А когда что-то любишь, ты должен защищать это любой ценой.

Он сделал шаг к Феликсу.

– Не подходи! – вскрикнул Феликс, вскакивая на ноги и пятясь к стене. – Не трогай меня!

– Глупый, глупый мальчик, – вздохнул Хёнджин, и в его голосе прозвучало разочарование. – Ты все еще не понимаешь. Я сделал это для нас. А ты боишься меня. Ты смотришь на меня так, будто я чудовище.

Он остановился. Его лицо стало задумчивым.

– Знаешь, я понял свою ошибку. Проблема не только в тех, кто смотрит на тебя. Проблема в тебе самом. Ты слишком добрый. Слишком открытый. Ты будешь и дальше улыбаться другим, разговаривать с ними. И они снова будут тебя хотеть. Снова будут пытаться у меня тебя отнять. Это бесконечный цикл. А я так устал…

Он медленно двинулся вперед, и на этот раз в его глазах не было ни любви, ни нежности. Только холодная, пугающая пустота. Как у художника, смотрящего на холст, который нужно исправить.

– Хёнджин, нет… пожалуйста… – плакал Феликс, прижавшись спиной к холодной стене. Он был в ловушке.

– Я нашел решение, Ликси, – прошептал Хёнджин, подходя вплотную. Он обнял дрожащее тело Феликса, прижал его к себе так крепко, что тот не мог вздохнуть. – Идеальное решение. Я превращу тебя в вечное произведение искусства. В шедевр, который будет принадлежать только мне. Который никто больше не увидит. Который никогда не предаст. Который будет моим. Навеки.

Феликс хотел закричать, но ладонь Хёнджина зажала ему рот. Он почувствовал, как сильные руки обхватили его шею. Последнее, что он увидел, были темные, одержимые глаза Хёнджина, в которых плескалось безумное торжество. Последнее, что он почувствовал, – это сокрушительное давление и резкая, ослепляющая боль. А потом все погрузилось во тьму.

---

Предрассветный туман окутывал крыши Сеула молочной дымкой. На крыше одного из домов, в самом центре города, стояла фигура. Хван Хёнджин. Он был спокоен и сосредоточен. В его движениях была торжественная медлительность.

Он аккуратно, словно драгоценность, установил на самый край крыши, на парапет, голову Феликса. Он повернул ее так, чтобы невидящие, стеклянные глаза смотрели на восходящее солнце. Ветер трепал светлые волосы, а на бледных щеках застыла россыпь веснушек, похожая на пыльцу далеких звезд. В застывших чертах лица не было ни ужаса, ни боли. Только вечный, холодный покой.

– Идеально, – прошептал Хёнджин, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. – Теперь ты всегда будешь встречать рассвет со мной.

Он не смотрел на то, что осталось внизу, в квартире. На расчлененное тело, аккуратно разложенное на белых простынях, словно детали для какой-то жуткой инсталляции. Каждая часть была на своем месте, создавая новую, извращенную гармонию. Гармонию абсолютного обладания.

Он смотрел только на лицо на фоне разгорающейся зари. На свой шедевр.

Теперь ничто не могло его испортить. Ни чужие взгляды, ни лишние слова, ни предательские улыбки. Феликс был очищен. Увековечен. Сохранен.

Хёнджин улыбнулся. Это была тихая, умиротворенная улыбка творца, закончившего свой главный труд.

– Теперь ты – мой вечный шедевр из веснушек и боли, – прошептал он в холодный утренний воздух. – Только мой. Навсегда.