Переменная

Коридоры Космического центра имени Джонсона всегда казались мне слишком стерильными. Белый свет люминесцентных ламп, от которого со временем начинает подергиваться веко, и бесконечный гул систем вентиляции. В этом месте время течет иначе — оно измеряется не часами, а дедлайнами и объемами финансирования.

Мой перевод в отдел перспективных разработок стал неожиданностью для многих, но не для меня. Я знала, что рано или поздно бюрократы из верхушки НАСА захотят приставить «цербера» к своему самому блестящему и одновременно самому проблемному активу. Ксено Хюстону Уингфилду.

Я поправила воротник черного пиджака и вошла в лабораторию, предварительно приложив пропуск к сканеру. Воздух здесь был пропитан запахом озона и дорогого кофе.

– Доктор Уингфилд, я полагаю? – мой голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая тишину помещения.

Человек, стоявший у огромной чертежной доски, даже не обернулся. Его белые волосы, уложенные в безупречный помпадур, казались почти светящимися в полумраке комнаты. Он что-то быстро записывал, игнорируя мое присутствие добрых полминуты. Рациональное использование времени, как я и читала в его досье. Лишние приветствия — это мусор.

– Аналитик рисков, – наконец произнес он, не оборачиваясь. Голос у него был ровный, с легким налетом высокомерия, который бывает только у людей, осознающих свое интеллектуальное превосходство. – Элизабет Блэквуд. Прибыли из отдела стратегического планирования, чтобы мешать мне работать своими отчетами о «безопасности» и «этике».

Ксено развернулся. Его черные глаза внимательно изучили меня, словно я была новым химическим элементом, чьи свойства еще предстоит определить. На нем было идеально сидящее черное пальто, несмотря на то что мы находились в помещении, и фиолетовый галстук, узел которого был затянут с математической точностью.

– Я здесь не для того, чтобы мешать, доктор, – я выдержала его взгляд, не моргнув. – Я здесь для того, чтобы ваши проекты не прикрыли из-за того, что вы в очередной раз решите использовать нестабильные изотопы в черте города. Моя задача — сделать ваш риск оправданным в глазах тех, кто подписывает чеки.

Ксено слегка приподнял белую бровь. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах промелькнул интерес.

– Элегантный подход, – констатировал он, подходя ближе. – Большинство ваших коллег начинают с угроз и цитирования устава. Вы же предлагаете сделку. Это... логично.

– В мире, где правят глупые бюрократы, логика — единственный надежный инструмент, – ответила я, вспоминая его собственную неприязнь к чиновникам.

Он усмехнулся. Это не была добрая улыбка, скорее признание достойного противника или полезного инструмента.

– Садитесь, мисс Блэквуд. Раз уж вы здесь, изучите расчеты по новому двигателю. И постарайтесь не упасть в обморок от «опасности» моих методов.

Весь оставшийся день мы провели в почти полном молчании. Я изучала документы, он работал. Иногда он бросал на меня короткие взгляды, проверяя, не собираюсь ли я прочитать ему лекцию о морали. Но я молчала. Я знала: чтобы завоевать доверие Уингфилда, нужно показать, что ты ценишь науку выше сантиментов.

Вечером, когда солнце уже начало садиться за горизонт Хьюстона, двери лаборатории распахнулись с гораздо большим шумом, чем позволяли правила.

– Ксено, ты снова забыл, что человеческому организму требуется никотин и еда? – раздался низкий, уверенный голос.

В дверях стоял высокий мужчина в военной форме, которая сидела на нем так, будто была частью его самого. Золотистые волосы, одна прядь небрежно падает на лоб, и... фиолетовая помада на губах. Это выглядело бы странно на ком угодно другом, но не на нем. Капитан Стэнли Снайдер. Лучший снайпер ВВС и, как гласили слухи, единственный человек, которого Ксено считал равным себе.

– Стэнли, ты как раз вовремя, – Ксено даже не взглянул на часы. – Познакомься, это наш новый аналитик, Элизабет Блэквуд. Она пока не пыталась меня арестовать, что уже является прогрессом.

Снайдер перевел взгляд на меня. Его янтарные глаза сузились, и на мгновение я почувствовала ту самую «зловещую ауру», о которой предупреждали в отчетах. Это был взгляд хищника, оценивающего угрозу.

– Аналитик, значит? – Стэнли достал сигарету, не заботясь о знаках «курение запрещено». – Надеюсь, у вас крепкие нервы, Элизабет. Работать с этим безумцем — то еще удовольствие.

– Мои нервы в порядке, капитан Снайдер, – ответила я, спокойно закрывая папку с документами. – И я предпочитаю называть это не безумием, а радикальной эффективностью.

Стэнли замер с зажигалкой в руке, затем медленно улыбнулся.

– Радикальная эффективность... Мне нравится. Ксено, кажется, ты нашел кого-то столь же занудного, как и ты сам.

– Считай это комплиментом, Элизабет, – вставил Ксено, убирая инструменты. – Стэнли редко признает кого-то, кто не умеет стрелять с двух километров.

– Я умею стрелять, – тихо добавила я, вставая из-за стола. – Но предпочитаю, чтобы до этого не доходило. Конфликты — это нерациональная трата ресурсов.

Снайдер рассмеялся — коротко и сухо.

– Мы сработаемся. Ксено, твой отдел теперь под моей охраной. Приказ сверху. Видимо, твои «темные пути» начали пугать даже генералов.

– Бюрократы боятся того, чего не могут понять, – Ксено накинул пальто, его движения были полны сдержанного изящества. – Пойдемте. Раз уж день закончен, мы можем позволить себе немного неформального общения. Если, конечно, мисс Блэквуд не побоится нашей компании.

– Я не боюсь тишины и дыма, – ответила я, направляясь к выходу.

---

Моя квартира встретила меня привычным уютом и тишиной. Как только дверь закрылась, я сбросила ставшие тесными туфли и стянула пиджак. Бюрократическая броня была снята.

Я переоделась в старые короткие шорты и безразмерную футболку, под которой не было ничего, что стесняло бы движения. Это была моя территория. Здесь я не была «аналитиком Блэквуд» с непробиваемым лицом. Здесь я была просто Лизой, которая любила пить остывший чай и смотреть на огни Хьюстона.

Мысли постоянно возвращались к Ксено. Он был сложным. Его высокомерие было не просто маской, это был щит от мира, который постоянно пытался его ограничить. И Стэнли... его верность Ксено была почти осязаемой. Они были как две части одного механизма: мозг и рука, сжимающая оружие.

Я подошла к окну. В стекле отразилась женщина с короткой стрижкой «вулф кат» и усталыми глазами.

– «Наука не терпит слабости, Элизабет», – прошептала я слова, которые Ксено бросил в середине дня, обсуждая один из чертежей.

Он прав. Но наука также не терпит безрассудства.

На моем рабочем столе лежал черновик первого отчета. Я должна была написать о рисках, о нарушениях протоколов, о потенциальной опасности разработок Уингфилда. Но вместо этого я открыла ноутбук и начала печатать совсем другое.

«Проект доктора Уингфилда обладает потенциалом, выходящим за рамки текущего понимания НАСА. Любые попытки ограничить его исследования приведут к стагнации. Рекомендуется полная поддержка при условии внешнего контроля рисков».

Я знала, что иду по тонкому льду. Ксено Хюстон Уингфилд был человеком, который мог либо спасти мир, либо сжечь его ради открытия. И теперь я была той, кто должен держать спичку.

На следующее утро я пришла в лабораторию на десять минут раньше. Ксено уже был там. Казалось, он вообще не уходил.

– Вы рано, – заметил он, не отрываясь от монитора. – Рационально. Утренние часы — самые продуктивные для аналитической работы.

– Я принесла отчет, который отправлю в штаб-квартиру, – я положила папку на край его стола.

Ксено медленно повернул голову. Его взгляд упал на папку, затем на меня.

– И насколько сильно вы меня подставили? – в его голосе не было страха, только любопытство.

– Я обосновала вашу «опасность» как необходимую жертву ради прогресса. Если они примут это, у вас будет карт-бланш еще на полгода.

Ксено взял папку, быстро пробежал глазами по строчкам. Его лицо оставалось маской, но я заметила, как расслабились его плечи.

– Вы удивительно проницательны для человека вашей профессии, Элизабет, – произнес он, закрывая папку. – Большинство людей боятся того, что я делаю.

– Я не большинство, – ответила я тихо.

– Я это уже понял, – он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. От него пахло химикатами и дорогим парфюмом. – Знаете, Стэнли вчера сказал, что у вас «взгляд человека, который знает, где спрятаны тела». Это был комплимент.

– Передайте капитану Снайдеру, что я ценю его наблюдательность. Но тела спрятаны там, где их никто не найдет. Это тоже вопрос рациональности.

Ксено негромко рассмеялся. Это был первый раз, когда я услышала его смех — сухой, но искренний.

– Элегантно. Пожалуй, мы действительно сработаемся.

В этот момент в лабораторию зашел Стэнли, уже с сигаретой в зубах, несмотря на ранний час.

– Опять заговоры в темноте? – ухмыльнулся он, выпуская струю дыма. – Ксено, бросай свои железки. Нам нужно обсудить график патрулирования периметра. И Элизабет...

Он посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде не было угрозы, только странное, почти дружеское признание.

– Прикрой его задницу перед начальством. А я прикрою его здесь.

– Именно для этого я здесь, капитан, – кивнула я.

Рабочий день начался. Впереди были недели расчетов, споров с бюрократами и бесконечного гула систем. Но глядя на то, как Ксено и Стэнли обмениваются короткими, понятными только им фразами, я поняла, что этот перевод был лучшим решением в моей жизни.

В этом стерильном мире НАСА я нашла что-то настоящее. Что-то опасно рациональное. И я была готова защищать это до самого конца, чего бы это ни стоило моей репутации или совести. Ведь в конце концов, наука — это единственное, что имеет значение. А чувства... чувства можно рационализировать позже.