Пять процентов любви, которые остались в моем сердце

Тринадцатое декабря пахло мокрым асфальтом и безнадёжностью. В квартире Сынмина было непривычно тихо, если не считать прерывистого, почти животного всхлипа, доносившегося со стороны старого дивана.

Сынмин обнимал Чонина так крепко, словно пытался своими руками заменить ему весь разрушенный мир. Он чувствовал, как под тонкими пальцами младшего сминается его домашняя футболка, чувствовал, как горячие слёзы пропитывают ткань на плече.

– Тише, Ин-и, я здесь, – шептал Сынмин, зарываясь носом в русые волосы друга. – Я никуда не уйду. Слышишь? Я всегда буду рядом.

Чонин ничего не отвечал. Он только сильнее вжимался в Сынмина, пытаясь спрятаться от воспоминаний, которые грызли его изнутри. В его семнадцатилетней жизни смерти было больше, чем жизни.

Сначала был город, объятый пламенем и рёвом сирен. Чонину было семь, когда небо упало на землю, и мама осталась там, под обломками их кухни, которую она так любила. Потом, когда ему исполнилось двенадцать и боль начала немного притупляться, случайная пуля в тёмном переулке забрала отца – просто так, из-за глупой уличной стычки, к которой тот не имел отношения. В пятнадцать судьба нанесла самый жестокий удар: старший брат, его опора и единственный герой, погиб на стройке прямо на глазах у Чонина. Бетонная плита сорвалась с крана, и мир Яна навсегда окрасился в серый цвет пыли и крови.

А неделю назад ушла бабушка. Последняя ниточка, державшая его на этом берегу.

– Сынмин-а... – голос Чонина был едва слышным, надтреснутым. – Почему я? Почему я остался, а они нет?

Сынмин почувствовал, как у него самого сжимается горло. Он посмотрел в глаза друга – когда-то сияющие, теперь они напоминали пустые колодцы, на дне которых не было даже отражения звёзд.

– Я не знаю, маленький, – честно ответил Сынмин, поглаживая его по спине. – Но я знаю, что ты не один. У тебя есть я. Мы закончим школу, уедем отсюда. Ты ведь хотел рисовать, помнишь?

Чонин на мгновение замер. Его взгляд сфокусировался на стене, где висел календарь. Тринадцатое декабря. Почти середина зимы.

– Да, – прошептал он, и в этом «да» было столько фальши, что у Сынмина похолодело внутри. – Наверное.

– Пообещай мне, – Сынмин взял лицо Чонина в свои ладони, заставляя смотреть на себя. – Пообещай, что ты не сделаешь ничего глупого. Что ты дождёшься завтрашнего дня. И послезавтрашнего.

Чонин выдавил подобие улыбки. Его губы дрожали.

– Обещаю, хён. Спасибо, что ты есть.

Они просидели так до поздней ночи. Сынмин поил его чаем, рассказывал какие-то нелепые истории из школы, пытался заставить Чонина смеяться над глупостями их одноклассников. Ему казалось, что лёд тронулся. Когда Чонин собрался уходить, он выглядел спокойным. Слишком спокойным.

– До завтра? – спросил Сынмин у порога.

– До завтра, – кивнул Чонин.

Он обернулся уже на лестничной клетке, и Сынмин навсегда запомнил этот взгляд. Карие глаза больше не были полны слёз. В них была странная, пугающая решимость и... благодарность.

– Прости меня, Сынмин, – тихо сказал младший.

– За что? – Сынмин улыбнулся, не придав значения этим словам. – Иди уже, выспись.

Дверь закрылась.

Утро четырнадцатого декабря было ослепительно белым от первого настоящего снега. Сынмин проснулся с тяжёлой головой, сразу потянувшись к телефону. Сообщений от Чонина не было. «Наверное, ещё спит», – подумал он, чувствуя, как тревога тонкой иглой покалывает сердце.

Он включил телевизор на кухне, пока варил кофе. Диктор новостей монотонным голосом вещала о погоде, о пробках, о происшествиях.

– ...Сегодня рано утром в полицию поступил звонок от прохожего. На мосту через реку Хан было обнаружено тело молодого человека. Личность установлена: это семнадцатилетний Ян Ч., ученик десятого класса...

Чашка выпала из рук Сынмина, разлетаясь на сотни мелких осколков. Горячий кофе ошпарил ноги, но он не почувствовал боли. В ушах зашумело так, будто он сам оказался под той самой бетонной плитой.

– Нет... – выдохнул он, хватаясь за край стола. – Нет, Чонин, нет. Ты же обещал.

В новостях показали кадры с места событий: серый мост, ограждённый жёлтой лентой, холодная вода реки Хан и маленькая фигурка, накрытая белой простынёй. Рядом, на перилах, следователь аккуратно упаковывал в прозрачный пакет сложенный вдвое листок бумаги.

Сынмин не помнил, как добрался до полицейского участка. Его трясло так сильно, что зубы стучали. Офицер, пожилой мужчина с усталыми глазами, долго смотрел на него, прежде чем выложить на стол ту самую записку.

– Вы Ким Сынмин? – спросил он тихим, сочувствующим голосом.

Сынмин только кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

– Это нашли в его кармане.

Листок был вырван из школьной тетради в клетку. Почерк Чонина, обычно размашистый и небрежный, здесь был удивительно аккуратным, словно он очень старался, чтобы его поняли правильно.

«Сынмин-а.

Прости меня.

Я знаю, ты старался. Ты был единственным светом в моей темноте все эти годы. Но темноты стало слишком много. Я больше не слышу своего сердца, я слышу только голоса тех, кто ушёл. Они зовут меня, и я больше не могу им отказывать.

Ты сказал, что будешь стоять за меня горой. Но гора не может удержать того, кто хочет упасть. Пожалуйста, не вини себя. Ты сделал всё, что мог, и даже больше. Живи за нас двоих. Рисуй этот мир ярким, как ты умеешь.

Прости меня, Сынмин. Я просто очень хочу домой.

Твой Чонин».

Сынмин прижал листок к груди и сполз по стене на холодный пол участка. Крик, который он сдерживал всё это время, наконец вырвался наружу, разрывая тишину помещения. Это был крик человека, который потерял не просто друга, а часть собственной души.

Снаружи продолжал падать снег, укрывая город чистым белым саваном. Мир продолжал вращаться, люди спешили по делам, машины гудели в пробках. И никто, кроме восемнадцатилетнего парня, рыдающего на полу в окружении равнодушных стен, не знал, что этой ночью на мосту через реку Хан погасла последняя звезда в созвездии, которое когда-то называлось семьёй.

Сынмин закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что он снова чувствует запах мокрой куртки Чонина и слышит его тихий шепот: «До завтра».

Но завтра для Яна Чонина так и не наступило. Он наконец-то вернулся домой.