Ненасытная свинья

В центре деревни Нижние Хрящи стоял загон, который уже давно перестал быть просто местом для скота. Он превратился в своего рода арену, где разворачивалось зрелище, одновременно пугающее и завораживающее. Там жила Свинья. У неё не было имени, потому что имя подразумевает личность, а у этого существа была лишь одна функция, одна страсть и одна бесконечная потребность — поглощение.

Свинья была огромной. Нет, она была колоссальной. Её розовая кожа, натянутая до предела, лоснилась на солнце, как свежевыкрашенный борт корабля. С каждым днём она становилась всё шире, захватывая пространство загона, пока не вытеснила оттуда даже корыто — теперь еду просто сваливали ей под самый пятачок горой.

Деревенские дети проводили у забора целые часы. Для них Свинья стала живым памятником обжорству, метафизическим объектом, который, казалось, бросал вызов законам физики.

– Смотрите, она опять доела ведро помоев! – прошептал маленький Ваня, вцепившись пальцами в потемневшие доски забора. – Она же сейчас станет больше, чем наш сарай.

– Не болтай, – отозвалась его старшая сестра, Катя, не отрывая взгляда от пульсирующего розового бока животного. – Она не просто станет больше. Видишь, как кожа натянулась? Там, под лопаткой, уже просвечивают вены. Она скоро лопнет, вот увидите.

– Не может она лопнуть, – скептически заметил Мишка, самый рослый из компании. – Свиньи просто растут, пока их не забьют. Мой дед говорил, что у них желудок резиновый.

– Резиновый, да не бесконечный, – возразила Катя. – Посмотри на неё. Она уже даже не хрюкает. Она только всасывает.

Свинья в этот момент действительно не издавала ни звука, кроме тяжёлого, влажного сопения. Перед ней высилась гора из варёного картофеля, яблок-падалиц, хлебных корок и каши. Пятачок, влажный и неутомимый, работал как мощный поршень. Чавк-чавк-чавк. Еда исчезала в этой бездне с пугающей скоростью.

Живот Свиньи уже не просто свисал до земли. Он распластался по грязи огромным, подрагивающим куполом. Ноги животного, когда-то крепкие, теперь казались тонкими щепками, которые по недоразумению пытались удержать эту гору плоти.

Вдруг Свинья издала странный звук — нечто среднее между икотой и стоном. Её ноги подкосились. С тяжёлым, глухим звуком, от которого вздрогнула земля, она завалилась на бок, а затем, под тяжестью собственного необъятного чрева, перекатилась на спину.

Дети ахнули и отпрянули.

– Всё, издохла! – крикнул кто-то из толпы.

Но Свинья не издохла. Оказавшись в беспомощном положении, дрыгая короткими ножками в воздухе, она продолжала двигать челюстями. Её розовое брюхо теперь было обращено к небу. Оно было настолько огромным и тугим, что казалось, будто под кожей спрятан гигантский, перекачанный воздухом шар.

– Глядите! – крикнул самый смелый из мальчишек, конопатый стёпка. – Она всё равно ест!

Действительно, Свинья, не в силах подняться, тянулась пятачком к ближайшей кучке очисток. Хозяин дома, старый дед Макар, подошёл к загону с новым чаном еды. Он, казалось, не был удивлён. Он просто вывалил содержимое чана прямо на грудь Свиньи, и еда сама скатилась к её рту.

– Ешь, милая, ешь, – прошамкал дед. – Нам на зиму много мяса надо.

Стёпка, подзадориваемый взглядами друзей, перелез через забор.

– Ты куда? – крикнула Катя. – Она же бешеная!

– Какая она бешеная, она и шевельнуться не может, – отмахнулся Стёпка.

Он осторожно подошёл к лежащему гиганту. Свинья даже не повела глазом в его сторону. Всё её существование было сосредоточено на процессе пережёвывания. Стёпка протянул руку и коснулся её живота.

– Ну что? – шёпотом спросил Мишка с той стороны забора.

– Она... она как барабан! – Стёпка с силой надавил ладонью на розовую кожу. – Твёрдая! И горячая. Ребята, там внутри всё гудит!

Он начал ритмично похлопывать по животу Свиньи. Звук был звонким, гулким, будто он бил по огромному пустому чану, хотя все знали, что внутри — тонны еды. С каждым ударом Свинья лишь сильнее втягивала в себя очередную порцию каши.

– Она раздувается прямо под руками! – крикнул Стёпка, его глаза горели восторгом и ужасом. – Я чувствую, как кожа трещит!

Дети завороженно наблюдали. Солнце стояло в зените, освещая это сюрреалистичное зрелище. Свинья уже не была похожа на животное. Она была похожа на розовую планету, которая вот-вот породит новую вселенную или просто прекратит своё существование.

– Стёпка, уходи оттуда! – вдруг крикнула Катя. Её голос сорвался на крик. – Посмотри на пупок!

На самой вершине розового купола кожа стала почти прозрачной, приобретя мертвенно-белый оттенок. Она натянулась так сильно, что волоски на ней стояли дыбом, а поры превратились в огромные дыры.

Стёпка ещё раз, последний, ударил ладонью по животу. Звук был такой резкий, будто лопнула струна на гитаре. Мальчик внезапно почувствовал, как по его пальцам пробежала вибрация, мелкая и частая, как от работающего мотора.

– Ой... – только и успел сказать он.

В это мгновение Свинья сделала последний, самый глубокий вдох. Она втянула в себя остатки каши вместе с воздухом, и её грудная клетка расширилась до невозможных пределов.

Стёпка, повинуясь какому-то животному инстинкту, отпрянул и бросился к забору. Он перелетел через него рыбкой, приземлившись в пыль рядом с друзьями.

– Ложись! – закричал Мишка, хотя сам не понимал, зачем.

Наступила тишина. Даже птицы в саду деда Макара умолкли. Свинья замерла. Её ножки в воздухе перестали дергаться. Она была похожа на застывший монумент обжорству.

И тут раздался звук.

Это не был взрыв в привычном понимании. Это был звук самого громкого хлопка в истории человечества, смешанный со звоном лопающегося шёлка.

– БА-БАХ!

Воздух сотрясся. Дети зажмурились, ожидая, что их сейчас завалит чем-то ужасным, но когда они открыли глаза, над загоном стояло лишь легкое облако пара.

Свиньи больше не было. Точнее, она не была единым целым.

Там, где секунду назад лежала розовая гора, теперь аккуратными рядами, словно по волшебству, лежали куски чистейшей свинины. Окорока, грудинка, лопатки, нежное сало с мясными прожилками — всё это было разложено так красиво, будто над этим поработал целый полк мясников. Кожа, которая только что была натянута до предела, теперь лежала в стороне аккуратными, свернутыми рулонами.

Никакой грязи, никакой крови. Только горы свежего, парного мяса, сверкающего на солнце.

Дети стояли, разинув рты. Из дома вышел дед Макар, вытирая руки о фартук. Он окинул взглядом загон и удовлетворённо крякнул.

– Ну вот, – сказал он, обращаясь к онемевшей детворе. – А вы боялись. Сама себя разделала, милая. Видать, очень уж хотела всех накормить.

– Деда Макар, – подал голос Стёпка, поднимаясь с земли и отряхивая пыль с колен. – А её на всех хватит?

Старик рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по притихшей деревне.

– На всех, внучок, на всех! Тут не то что на деревню — на весь район хватит. Зовите родителей, пускай тащат телеги. Сегодня у нас будет великий пир!

Весть о «взрыве» разнеслась по Нижним Хрящам быстрее лесного пожара. К дому деда Макара потянулись люди. Мужчины с широкими подносами, женщины с корзинами, старики с мешками.

Мяса действительно было невероятно много. Оно казалось бесконечным: сколько бы люди ни уносили, гора в загоне, казалось, почти не уменьшалась. Весь вечер в деревне топились печи. Запах жареного мяса, приправленного чесноком и перцем, окутал улицы плотным, аппетитным туманом.

Дети, виновники и свидетели торжества, сидели на бревнах у костра, который развели прямо посреди улицы. У каждого в руках был огромный кусок сочной, поджаристой свинины на косточке.

– А всё-таки, – сказал Мишка, вытирая жирный подбородок рукавом, – она была героической свиньей. Так объесться — это талант нужен.

– Это не талант, – возразила Катя, задумчиво глядя на огонь. – Это предназначение. Она просто очень хотела стать полезной.

– И у неё получилось, – добавил Стёпка, с аппетитом вгрызаясь в мясо. – Самая вкусная свинина в моей жизни.

В ту ночь деревня Нижние Хрящи не спала. Люди пели песни, делились едой и вспоминали огромную розовую свинью, которая так сильно любила поесть, что в итоге накормила собой целый мир. Или, по крайней мере, ту его часть, что была ей знакома.

А в пустом загоне, где ещё утром лежала гора плоти, теперь гулял только ветер, перекатывая по земле одинокую яблочную кожуру — всё, что осталось от великого обжорства.