В объятиях ворона

Тьма в комнате общежития «Офелия-холл» никогда не была просто отсутствием света. Для Уэнсдей Аддамс она всегда была живым существом, верным спутником, приносящим покой. Но сегодня тьма изменилась. Она стала густой, липкой и пугающе материальной, словно в углах комнаты сгустился чёрный кисель, готовый поглотить всё живое.

Уэнсдей лежала на своей кровати, вытянувшись в струну, сложив руки на груди в своей привычной манере покойника. Но сна не было. Вместо него в голове пульсировал навязчивый ритм — эхо тех самых слов, что она прочла на надгробии Розалин Ротвуд. Она искала зрение, искала способ вернуть утраченный дар, но нашла нечто гораздо более опасное. Она нашла хозяйку этого кладбища.

Воздух в комнате внезапно похолодал настолько, что дыхание Уэнсдей превратилось в белёсый пар. Она не пошевелилась, лишь слегка приоткрыла глаза.

На краю её кровати сидела фигура. В неверном лунном свете, пробивавшемся сквозь витражное окно, Розалин Ротвуд казалась вырезанной из обсидиана. Её тёмное платье викторианского кроя поглощало свет, а бледная, почти прозрачная кожа сияла мертвенным блеском. Розалин не была призраком — Уэнсдей слышала её едва уловимое, холодное дыхание и видела, как прогибается матрас под её весом.

– Ты плохо спишь, маленькая ворона, – голос Розалин прозвучал как шелест сухих листьев по могильной плите. – Неужели совесть беспокоит тебя? Или это страх перед тем, что ты пробудила?

Уэнсдей медленно села, не сводя взгляда с гостьи. Внутри неё боролись два чувства: привычное ледяное спокойствие и новое, колючее беспокойство, которое она отказывалась признавать.

– Совесть — это атавизм, который я удалила вместе с молочными зубами, – ответила Уэнсдей, её голос был ровным и сухим. – А страх — это топливо. Я лишь удивлена твоей наглостью. Я думала, что видение закончилось на кладбище, когда Энид прервала ритуал.

Розалин медленно повернула голову. Её глаза, глубокие и тёмные, как бездна, казалось, видели Уэнсдей насквозь — не только её плоть, но и ту пустоту, что образовалась на месте её психических способностей.

– Ты думала, что можно коснуться моей души и уйти безнаказанно? – Розалин протянула руку. Её длинные, изящные пальцы замерли в нескольких сантиметрах от лица Уэнсдей. – Ты оставила во мне часть себя, Уэнсдей Аддамс. Твой голод, твою ярость, твою тоску по силе. Теперь я пришла за остальным.

– Попробуй забрать, – бросила Уэнсдей, вызывающе вскинув подбородок. – Ты — лишь эхо прошлого, запертое в стенах академии. Ты мертва, Розалин.

Розалин резко сократила расстояние между ними. Её пальцы коснулись щеки Уэнсдей, и та невольно вздрогнула. Кожа Розалин была ледяной, но это был не тот холод, что приносит смерть. Это был холод, который обжигал сильнее любого пламени.

– Мертва? – Розалин усмехнулась, и в этой усмешке было больше жизни и опасности, чем во всех студентах Nevermore вместе взятых. – Я более реальна, чем всё, во что ты веришь. Я чувствую, как колотится твоё сердце. Оно предаёт тебя, Уэнсдей. Оно кричит о том, как сильно ты хочешь этой связи.

Уэнсдей попыталась перехватить руку Розалин, но её пальцы прошли сквозь запястье женщины, словно сквозь ледяной туман, а в следующий миг Розалин вновь стала осязаемой, крепко сжав ладонь Уэнсдей. Это была странная, пугающая игра с реальностью.

– Ты ищешь своё «второе зрение», – прошептала Розалин, склоняясь к самому уху девушки. – Но ты смотришь не туда. Тебе не нужны видения будущего. Тебе нужно научиться видеть тьму в настоящем. Посмотри на меня. Что ты видишь?

– Я вижу женщину, которая настолько боялась забвения, что превратила свою смерть в вечный кошмар для окружающих, – отрезала Уэнсдей, хотя её дыхание сбилось.

Розалин рассмеялась — тихим, чарующим смехом, от которого по спине Уэнсдей пробежали мурашки.

– О, ты остра на язык. Мне это нравится. Но ты лжёшь самой себе. Ты видишь в зеркале моего лица своё будущее. Одиночество, которое ты так лелеешь, однажды станет твоей клеткой. Если только ты не позволишь мне войти.

Розалин придвинулась ещё ближе, и Уэнсдей почувствовала странный аромат — смесь сушёной лаванды, старой бумаги и сырой земли. Это был запах тайны, которую хотелось разгадать, даже если ценой была сама жизнь.

– Я не нуждаюсь в компании, – проговорила Уэнсдей, чувствуя, как её воля начинает медленно поддаваться странному магнетизму Розалин. – И уж тем более мне не нужен наставник из преисподней.

– Ты не ищешь наставника, – Розалин провела большим пальцем по нижней губе Уэнсдей. – Ты ищешь того, кто не сломается под тяжестью твоего взгляда. Того, кто поймёт твою жажду разрушения.

Внезапно обстановка комнаты начала меняться. Стены «Офелия-холл» растворились, превращаясь в бесконечное ночное небо. Они больше не были в спальне. Они стояли на самой вершине башни Raven, окружённые ревущим ветром, который, впрочем, не шевелил ни единой пряди на голове Розалин.

Луна над ними была огромной, кроваво-красной, заливающей мир зловещим светом.

– Это сон, – констатировала Уэнсдей, оглядываясь. – Очередная манипуляция.

– Сон — это единственное место, где ты не можешь спрятаться за своим цинизмом, – Розалин сделала шаг к ней, её глаза теперь горели внутренним огнём. – Здесь нет Энид, нет твоей семьи, нет правил. Здесь есть только я и ты. И та пустота внутри тебя, которую я могу заполнить.

Розалин схватила Уэнсдей за плечи. Её хватка была железной.

– Отдай мне то, что принадлежит мне по праву, – потребовала она, и в её голосе зазвучали громовые раскаты. – Твою преданность. Твою тьму.

– Никогда, – выдохнула Уэнсдей, но её тело само подалось вперёд.

Розалин обхватила её лицо ладонями и прильнула к её губам. Это не был поцелуй в привычном понимании — это было нападение, попытка выпить душу, захват территории. Уэнсдей почувствовала, как ледяной холод Розалин врывается в её лёгкие, вытесняя кислород. Это было больно, это было унизительно... и это было самое живое чувство, которое она испытывала с тех пор, как потеряла свои способности.

На мгновение Уэнсдей показалось, что она растворяется. Границы между её «я» и сущностью Розалин стерлись. Она увидела века одиночества Розалин, её триумфы в изучении запретных искусств, её ярость на мир, который был слишком мал для её таланта. И Розалин, в свою очередь, поглощала колючую, непримиримую энергию Уэнсдей.

Когда Розалин отстранилась, Уэнсдей едва устояла на ногах. Она тяжело дышала, её губы горели от холода.

– Ты... – Уэнсдей не нашла слов. Её обычное красноречие покинуло её.

– Теперь ты чувствуешь это? – Розалин смотрела на неё с торжеством и странной, пугающей нежностью. – Эту связь. Ты можешь пытаться изгнать меня, можешь проводить ритуалы очищения, но я теперь часть твоего кода. Я — тот шёпот в твоей голове, который говорит тебе, что ты способна на большее, чем просто разгадывание мелких тайн этого захолустья.

– Ты просто паразит, – Уэнсдей попыталась вернуть себе самообладание, поправляя воротник школьной формы.

– Я — твоё освобождение, – возразила Розалин, медленно отступая в тень. – Каждое твоё слово, каждое действие теперь будет иметь мой привкус. Ты будешь искать меня в каждом отражении, в каждой тёмной нише. Потому что теперь ты знаешь, каково это — быть по-настоящему понятой.

Мир вокруг начал дрожать и осыпаться пеплом.

– Я найду способ избавиться от тебя, – крикнула Уэнсдей вслед исчезающему силуэту.

– Нет, – донёсся голос Розалин, звучащий уже отовсюду и ниоткуда. – Ты найдёшь способ прийти ко мне снова. Сама. По доброй воле.

Уэнсдей резко открыла глаза.

В комнате было тихо. Лунный свет привычно падал на пол, разделяя комнату на зоны света и тени. Энид мирно посапывала на своей стороне, окружённая цветными подушками и мягкими игрушками. Всё казалось обычным.

Уэнсдей села на кровати и коснулась своих губ. Они были ледяными.

Она встала и подошла к зеркалу. В полумраке её собственное лицо казалось чужим. На мгновение ей почудилось, что за её плечом мелькнула тень высокого воротника и бледная рука коснулась её волос. Уэнсдей моргнула, и наваждение исчезло.

Она знала, что Розалин права. Та пустота, что мучила её после встречи с Гайдом, больше не была пустой. В ней поселилось нечто древнее, голодное и невероятно могущественное. И, к своему ужасу — или к своему восторгу, который она никогда не признает вслух — Уэнсдей поняла, что ей это нравится.

Она подошла к столу, взяла чистое перо и открыла тетрадь. Её рука слегка дрожала, но почерк оставался безупречным.

– Ты хочешь сломать меня, Розалин Ротвуд, – прошептала Уэнсдей в пустоту комнаты. – Но ты забыла одно. Аддамсы не ломаются. Мы процветаем в руинах.

Она начала писать, и каждое слово на бумаге казалось пропитанным тёмной энергией. Она не знала, чем закончится эта игра, но одно было ясно: Nevermore больше никогда не будет прежним. Потому что теперь в его стенах бродили две вороны, и одна из них больше не боялась смерти, потому что смерть стала её любовницей.

Уэнсдей взглянула в окно, туда, где за лесом скрывалось старое кладбище. Ей показалось, что среди деревьев мелькнул белый огонёк — или это был просто отблеск луны на надгробии?

– Я иду, – тихо произнесла она, закрывая тетрадь.

Этой ночью Уэнсдей Аддамс впервые за долгое время уснула с улыбкой на губах. Это была холодная, пугающая улыбка, которая заставила бы любого случайного прохожего содрогнуться от ужаса. Но в комнате не было никого, кроме теней. И тени улыбались ей в ответ.

Связь была установлена. Жертва была принесена. И плата, которую потребовала Розалин, была лишь первым взносом в сделке, которая обещала либо величайшее могущество, либо окончательное падение в бездну, из которой нет возврата. Уэнсдей была готова к обоим вариантам. Ведь для неё бездна всегда была самым уютным местом в мире.