R

– Ч-что?.. – Лен едва не подпрыгнул на месте, когда голос учительницы разрезал тишину класса, словно остро отточенный циркуль. – Я... я всё слышал! Честное слово!

Но его отчаянный вид говорил об обратном. Лицо парня мгновенно залилось пунцовой краской, кончики ушей запылали, а руки судорожно вцепились в края парты. В голове в этот момент творился настоящий хаос. «Черт, черт, черт! Она заметила! Она видела, как я пялился на её ноги? Или на то, как прядь волос упала ей на плечо? О боже, я труп, я просто ходячий позор!» – мысли неслись со скоростью пули, сбивая друг друга.

– Кагамине, твои оценки по геометрии катятся в бездну, – строго произнесла учительница, поправляя очки. – Мику, ты лучшая в классе. Помоги этому горе-ученику. Занимайтесь после уроков, пока он не начнет отличать синус от косинуса.

Мику, сидевшая рядом, резко отвернулась, скрестив руки на груди. Её длинные бирюзовые хвосты качнулись, едва не задев плечо Лена.

– Ещё чего! – фыркнула она, хотя её щеки тоже подозрительно порозовели. – Почему я должна тратить своё время на этого идиота, который только и делает, что витает в облаках?

– Это распоряжение, Мику. Можете остаться в библиотеке или в классе.

Лен чувствовал, как внутри всё сжимается. С одной стороны, перспектива провести час наедине с Мику была пределом его мечтаний. С другой – он был уверен, что либо упадет в обморок от близости её духов, либо скажет какую-нибудь несусветную глупость, после которой она его возненавидит навсегда.

Когда прозвенел последний звонок, класс быстро опустел. Лен сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть. Мику с грохотом вывалила учебники на парту.

– Ну? Чего застыл как истукан? – она сердито посмотрела на него своими огромными бирюзовыми глазами. – Доставай тетрадь, извращенец.

– Я... я не извращенец! – выпалил Лен слишком громко, отчего его голос предательски сорвался на высокой ноте. – Я просто... задумался о... теоремах.

– Ага, конечно. Видела я, о каких «теоремах» ты думал, глядя на мою юбку, – Мику прищурилась, и её лицо стало пунцовым. – Давай сюда задачу номер триста сорок восемь. Живо!

Занятие превратилось для Лена в изощренную пытку. Мику придвинулась ближе, чтобы показать решение. Её бежевая жилетка почти касалась его локтя, а от волос пахло чем-то сладким, похожим на персик или весенние цветы. Лен старался смотреть в тетрадь, но буквы расплывались. Всё, что он видел – это её тонкие пальцы, сжимающие карандаш, и то, как вздымается её грудь под матроской, когда она раздраженно вздыхает.

«Спокойно, Лен, просто смотри на треугольники. Треугольники! У них три угла. У неё такие красивые губы... Нет! Углы! Острые, тупые... Боже, почему она так близко? Я сейчас просто взорвусь!»

– Ты вообще меня слушаешь?! – Мику резко повернулась к нему, их лица оказались в опасной близости.

– Д-да! Сумма квадратов катетов... – Лен заикался, чувствуя, как капля пота скатывается по виску.

– Ты даже формулу не договорил! – она ударила ладонью по столу, но не отодвинулась. На мгновение в классе повисла тяжелая, наэлектризованная тишина. Мику смотрела прямо в его голубые глаза, и её гнев на секунду сменился странным, растерянным выражением. – Ты... ты весь красный. Тебе плохо?

– Мне... мне отлично! – Лен вскочил, едва не опрокинув стул. – Я, кажется, всё понял! Спасибо, Мику! Мне пора, я вспомнил, что у меня... э-э... собака рожает!

– У тебя же нет собаки! – крикнула она ему вдогонку, но Лен уже вылетел из класса, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Путь до дома он преодолел бегом. Прохладный вечерний воздух не помогал – кровь продолжала бурлить, а перед глазами стоял образ Мику: её хмурый взгляд, её короткая юбка, которая приподнималась, когда она тянулась за ластиком.

Влетев в свою комнату, Лен запер дверь на замок и рухнул на кровать, даже не снимая формы.

– Идиот, какой же я идиот... – пробормотал он, зарываясь лицом в подушку.

Но воображение не желало униматься. Стоило ему закрыть глаза, как реальность подменялась яркими, запретными картинками. Он представлял, что в классе они были не одни, что Мику не ругала его, а...

«Нет, нельзя об этом думать. Она же меня убьет, если узнает. Но она так смотрела... А что, если бы я не убежал? Что, если бы я коснулся её руки?»

Лен перевернулся на спину, тяжело дыша. Гормоны, копившиеся весь день, достигли критической точки. Расстегнутая пуговица рубашки и ослабленный галстук казались удавкой. Он чувствовал, как внизу живота нарастает невыносимое, тянущее напряжение. Каждое воспоминание о том, как Мику склонялась над его тетрадью, вызывало новую вспышку жара.

– Прости меня, Мику... – прошептал он, зажмуриваясь.

Его рука сама собой потянулась к ремню брюк. Это было чувство вины, смешанное с диким, первобытным желанием. В его фантазии библиотека превращалась в место, где нет строгих правил и учебников. Он представлял, как распускает её бирюзовые хвосты, как её пальцы, которые недавно держали карандаш, впиваются в его плечи.

– Мику... – сорвалось с его губ вместе с рваным выдохом.

Мир сузился до ощущений. Паника, преследовавшая его весь день, наконец начала отступать, сменяясь чистой, концентрированной энергией. Он чувствовал себя последним извращенцем, предателем их странной дружбы, но остановиться было выше его сил. Каждое движение приносило облегчение, вымывая из головы сложные формулы и страх перед завтрашним днем.

Когда всё закончилось, Лен еще долго лежал неподвижно, глядя в потолок. Сердце постепенно замедляло свой бег. На смену буре пришло странное, непривычное спокойствие. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время удивительно легким.

«Завтра я снова буду краснеть и заикаться, – подумал он, чувствуя, как веки тяжелеют. – Снова буду получать двойки и слушать её крики. Но сейчас... сейчас всё хорошо».

Впервые за долгое время Лен не ворочался с боку на бок, мучимый бессонницей и фантазиями. Он стянул с себя школьную форму, забрался под одеяло и уснул глубоким, безмятежным сном, в котором не было ни геометрии, ни страха – только бесконечное бирюзовое море, такое же глубокое, как глаза его соседки по парте.