Принц

Золотое солнце Стамбула лениво опускалось за горизонт, окрашивая воды Босфора в цвет густого гранатового сока. Селим стоял на террасе своих покоев, сжимая пальцами холодный мрамор перил. Его тяжелый кафтан, расшитый золотыми нитями, казался сейчас непосильной ношей. Он — Султан, властелин мира, тень Аллаха на земле, но в груди его билось сердце, полное запретной, тягучей тоски.

Сегодня прибывал Мустафа.

Его старший брат, чье само существование всегда было под угрозой, теперь ехал во дворец по приглашению нового Падишаха. Селим помнил его другим — сильным воином, любимцем янычар. Но вести из Манисы говорили о том, что годы опалы и страха перед казнью иссушили Мустафу.

Когда карета остановилась в дворцовом саду, Селим не выдержал и спустился навстречу. Мустафа вышел медленно, опираясь на руку слуги. Он был пугающе бледен, почти прозрачен. Тонкие запястья, впалые щеки и огромные, полные печали глаза. Он казался хрупким фарфором, который может разбиться от неосторожного вздоха.

— Повелитель, — Мустафа склонился в глубоком поклоне, но Селим тут же подхватил его за локти, не давая коснуться коленями земли.

— Брат... Мустафа, — голос Селима дрогнул. — Добро пожаловать домой.

— Я не чаял увидеть эти стены снова, — тихо ответил Мустафа. Его голос был слабым, как шелест сухой травы. — Благодарю за милость.

Селим смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается. Он хотел прижать его к себе, защитить от всего мира, спрятать в своих покоях и никогда не выпускать. Но он лишь официально кивнул, скрывая за маской величия бушующий пожар.

На следующий день Мустафа решил прогуляться по саду. Он любил розы Топкапы, их тяжелый аромат напоминал ему о детстве, когда мир еще не был разделен на палачей и жертв. Он шел медленно, наслаждаясь тишиной, как вдруг из-за густых кустов жасмина выметнулась тень.

Все произошло мгновенно. Блеск стали, короткий вскрик и глухой удар тела о землю.

Селим, который в это время находился в мраморном павильоне неподалеку, услышал шум. Сердце его пропустило удар. Когда он добежал до аллеи, его взору предстала страшная картина: Мустафа лежал на траве, а его светлый кафтан стремительно пропитывался кровью. Нападавший уже скрылся, преследуемый стражей.

— Мустафа! — Селим упал на колени рядом с братом, пачкая руки в теплой, липкой крови. — О Аллах, только не это! Лекарей! Живо!

Мустафа едва приоткрыл глаза, его губы дрогнули, но он не смог произнести ни слова, теряя сознание от болевого шока.

Начались долгие, мучительные недели. Рана была глубокой, задевшей внутренние органы. Лекари качали головами, прикладывая к телу шехзаде жгучие мази и притирки. Мустафа метался в лихорадке, его бледное лицо осунулось еще сильнее, а по ночам из его покоев доносились приглушенные стоны, от которых у Селима разрывалось сердце.

Султан не отходил от постели брата. Он сам менял повязки, сам поил его водой, игнорируя протесты визирей и Валиде.

В одну из таких ночей, когда луна освещала комнату холодным серебром, Мустафа пришел в себя. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь звенящую слабость. Он повернул голову и увидел Селима, который дремал в кресле у кровати, не выпуская его ладони из своей.

— Селим... — прошептал Мустафа.

Султан мгновенно открыл глаза. В них было столько боли и нежности, что Мустафа невольно вздрогнул.

— Ты очнулся, — Селим прижался губами к его горячей руке. — Хвала Всевышнему. Я думал, что потеряю тебя.

— Почему ты здесь? — Мустафа попытался приподняться, но резкая боль в боку заставила его поморщиться. — Ты Падишах... Тебе не место у постели больного.

— Мое место там, где ты, — Селим вдруг подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Мустафа, я больше не могу молчать. Каждый день, пока ты был на грани смерти, я молил небо забрать мою жизнь вместо твоей. Я люблю тебя. Не как брата... а как мужчина любит единственную женщину, как раб любит своего бога.

Мустафа замер, не веря своим ушам. Воздух в комнате стал густым и тяжелым.

— Что ты говоришь, Селим? Это безумие... Это грех, за который нас проклянут.

— Пусть проклинают! — Селим перешел на страстный шепот, его пальцы судорожно сжали ладонь Мустафы. — Я годами смотрел на тебя издалека, видел, как ты страдаешь, и ненавидел себя за то, что не могу помочь. Теперь я Султан. Весь мир у моих ног, но он не стоит и одного твоего вздоха. Я боготворю тебя, Мустафа. Каждую твою черту, твою слабость, твою чистоту.

Мустафа смотрел на брата, и в его душе поднималась ответная буря. Он всегда чувствовал странную связь с Селимом — не ту, что была с Мехмедом или Баязидом. Селим был другим: тонким, чувственным, понимающим. В годы ссылки Мустафа часто вспоминал его рыжие волосы и грустный взгляд.

— Ты напуган, — продолжал Селим, заметив смятение брата. — Я не требую ответа сейчас. Просто позволь мне быть рядом. Позволь мне исцелить тебя.

Прошли еще две недели. Мустафа начал понемногу вставать. Селим окружил его такой заботой, какой не знал ни один житель дворца. Самые редкие фрукты, лучшие ткани, тихая музыка по вечерам. И бесконечные разговоры. Они говорили о поэзии, о звездах, о страхах, которые терзали их обоих.

Однажды вечером, когда они сидели в саду — на том самом месте, где произошло нападение, но теперь надежно охраняемом, — Мустафа долго смотрел на Селима. Султан читал ему стихи собственного сочинения, и в каждом слове сквозила нескрываемая страсть.

— Селим, — тихо прервал его Мустафа.

Султан отложил свиток и вопросительно поднял брови.

— Ты спросил меня тогда, в ту ночь... — Мустафа замялся, на его бледных щеках выступил едва заметный румянец. — Я много думал. О том, как хрупка жизнь. О том, что я мог умереть, так и не узнав тепла.

— И что ты решил? — голос Селима дрогнул от надежды.

Мустафа медленно протянул руку и коснулся лица брата, очерчивая контур его губ. Его пальцы были тонкими и прохладными, но Селиму показалось, что его обожгло огнем.

— Я всегда боялся тебя, Селим. Боялся твоей власти, твоего непредсказуемого нрава. Но пока я лежал в бреду, я слышал твой голос. Ты звал меня назад из темноты. И я понял, что в этой темноте меня держало только одно — желание снова увидеть твои глаза.

Селим затаил дыхание.

— Мое сердце долго было мертвым, — продолжал Мустафа, глядя прямо в душу брату. — Но ты... ты заставил его биться снова. Если это грех, то я готов разделить его с тобой. Потому что я тоже... кажется, я тоже люблю тебя.

Селим издал звук, похожий на всхлип, и притянул Мустафу к себе. Он обнимал его так осторожно, словно тот был сделан из тончайшего стекла, боясь причинить боль еще не зажившей ране. Мустафа уткнулся лбом в плечо султана, вдыхая аромат мускуса и дорогого табака.

— Я никому не отдам тебя, — прошептал Селим ему в волосы. — Ни смерти, ни врагам, ни законам. Ты мой, Мустафа. Мой свет и моя кара.

Мустафа закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается странное, забытое чувство покоя. Он был слаб, он был хрупок, но в руках этого человека он впервые в жизни чувствовал себя в полной безопасности.

Над Стамбулом расцветала ночь, укрывая своим покрывалом двух братьев, нашедших друг в друге спасение вопреки всем законам земли и неба. И маки в саду, качаясь на ветру, казались каплями крови — или лепестками любви, которая расцвела там, где ее совсем не ждали.