одержимость

В комнате пахло дождем, дорогим одеколоном Нэйта и тем специфическим ароматом страха, который Кэсси научилась узнавать в зеркале. Она сидела на краю кровати, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. В доме Джейкобсов всегда было слишком тихо, словно сами стены боялись издать лишний звук, способный спровоцировать гнев хозяина.

Нэйт стоял у окна, его широкие плечи перекрывали свет уличных фонарей. Он не смотрел на нее, но Кэсси чувствовала его взгляд кожей. Это была его суперсила — занимать всё пространство вокруг, не произнося ни слова.

– Ты снова это делаешь, – произнес он, наконец, не оборачиваясь.

– Что именно? – голос Кэсси дрогнул.

– Пытаешься найти в моих словах то, чего там нет. И расстраиваешься, когда не находишь.

Он повернулся, и свет упал на его лицо — идеальное, жесткое, как мраморная статуя, которую кто-то забыл наделить сердцем. Нэйт подошел ближе, и Кэсси невольно вжала голову в плечи, хотя он никогда не поднимал на нее руку так, как на Мэдди. С ней всё было иначе. С ней он играл в психологические шахматы, где она всегда была королевой, которую он защищал ценой собственного рассудка, но при этом держал в золотой клетке.

– Я просто хочу знать, что я для тебя значу, Нэйт, – прошептала она, поднимая на него огромные, полные слез глаза. – Это ведь не так сложно? Просто сказать одно слово.

Нэйт усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем насмешки. Он сел рядом, слишком близко, так что она почувствовала жар его тела. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в светлых волосах, слегка оттягивая их назад.

– Я даю тебе всё, Кэсси. Я позволяю тебе видеть то, что не видит никто. Я обсуждаю с тобой дела отца, я спрашиваю твое мнение, я... я позволяю тебе быть рядом, когда мне паршиво. Разве этого мало?

– Это партнерство, Нэйт. Или соучастие. Но это не любовь.

– Любовь — это слово для дешевых мелодрам, которые ты смотришь по ночам, – отрезал он, и его голос стал холодным. – То, что у нас есть, глубже. Это одержимость. Я не могу дышать, когда тебя нет в комнате, я хочу вырвать глаза любому, кто посмотрит на тебя дольше секунды. Разве это не важнее твоих розовых соплей?

Кэсси закрыла глаза. Его слова были как острые осколки стекла — красивые, блестящие, но они резали ее изнутри. Он предлагал ей равенство, которого не удостаивалась ни одна женщина в его жизни. Он сделал ее своей правой рукой, своим единственным доверенным лицом. Но ее изголодавшееся сердце требовало не власти, а нежности. Ей хотелось, чтобы он сказал «я люблю тебя» просто так, без условий, без этой вечной войны с миром.

– Я больше не могу, – сказала она, и сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос.

Нэйт замер. Его рука на ее затылке напряглась.

– О чем ты?

– Я ухожу.

Он резко отстранился и встал, возвышаясь над ней, как грозовая туча. В его глазах вспыхнул опасный огонек — тот самый, который заставлял всю школу обходить его стороной.

– Ты никуда не уйдешь. Ты принадлежишь мне.

– Нет, Нэйт. Я принадлежу сама себе. А тебе нужна не я, тебе нужно зеркало, которое будет отражать твое величие. Я устала быть твоим отражением.

Она встала, стараясь, чтобы ноги не дрожали. Кэсси знала: если она сейчас не выйдет за эту дверь, она останется здесь навсегда, медленно увядая в тени его грандиозного «эго».

– Если ты сейчас выйдешь, Кэсси, – голос Нэйта стал пугающе тихим, – пути назад не будет. Я не стану бегать за тобой.

– Я знаю, – соврала она.

Она знала, что он лжет. И он знал, что она знает. Но правила их игры требовали этой последней, жестокой сцены. Кэсси подхватила свою сумку и, не оглядываясь, пошла к выходу. Каждый шаг давался ей с трудом, словно она шла по раскаленным углям. Сердце кричало, умоляло ее развернуться, упасть перед ним на колени и извиниться за свою дерзость. Но она продолжала идти.

Когда дверь за ней захлопнулась, Нэйт остался стоять посреди комнаты. Тишина, которую он так любил, внезапно стала невыносимой. Она давила на него, высасывала воздух из легких. Он подошел к комоду и одним резким движением смахнул на пол всё, что на нем стояло: флаконы духов, ключи, фотографии.

– Черт! – выкрикнул он в пустоту, и его голос сорвался.

Прошла неделя. Для Кэсси эта неделя превратилась в ад. Она не выходила из дома, не отвечала на звонки, только плакала, свернувшись калачиком на кровати. Ей казалось, что от нее оторвали кусок плоти. Она ждала, что он придет, что он ворвется в ее дом, будет кричать или, наоборот, умолять. Но телефон молчал. Нэйт Джейкобс не проигрывал.

На восьмой день она решила, что пора заканчивать этот траур. Она нанесла плотный слой макияжа, чтобы скрыть припухшие глаза, надела свое самое облегающее платье и отправилась в клуб, где обычно собиралась их компания. Ей нужно было доказать себе, что она жива.

Музыка оглушала, свет стробоскопов выхватывал из темноты лица людей, похожие на маски. Кэсси стояла у бара, потягивая коктейль, когда почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом. Она знала это чувство.

– Ты выглядишь ужасно, – раздался над ухом знакомый низкий голос.

Кэсси обернулась. Нэйт стоял так близко, что она могла чувствовать запах его кожи. Он выглядел безупречно, но под глазами залегли темные тени, а челюсть была сжата так сильно, что желваки ходили ходуном.

– Пришел поиздеваться? – спросила она, стараясь придать голосу безразличие.

– Пришел забрать свое, – он перехватил ее руку, сжимая запястье. Не больно, но властно. – Мы уходим.

– Нет, Нэйт. Я не твоя вещь. Отпусти.

Люди вокруг начали оборачиваться. Нэйт не обращал на них внимания. Его глаза, обычно холодные, теперь горели неистовой, пугающей яростью.

– Ты думала, я позволю тебе просто так уйти? – прошипел он, склоняясь к ее уху. – После всего, что я в тебя вложил? После того, как я открыл тебе всё, что скрывал годами? Ты думала, ты можешь просто закрыть дверь и забыть?

– Ты сам сказал, что пути назад нет! – крикнула она, пытаясь вырваться.

– Я солгал! – рявкнул он, перекрывая музыку. – Я всегда лгу, Кэсси, неужели ты до сих пор не поняла?

Он потащил ее к выходу. Кэсси сопротивлялась первые несколько метров, но потом силы покинули ее. В глубине души она только этого и ждала. Этой грубой, первобытной потребности в ней. Если он не может сказать «люблю», пусть он скажет «не отпущу». Для нее сейчас это было одно и то же.

Они оказались на парковке. Ночной воздух обжег легкие. Нэйт прижал ее к своей машине, блокируя все пути к отступлению.

– Ты сводишь меня с ума, – проговорил он, и в его голосе впервые послышалась уязвимость, смешанная с гневом. – Я не сплю, я не могу думать ни о чем, кроме того, как ты ушла. Ты этого хотела? Чтобы я приполз?

– Я хотела, чтобы ты почувствовал хоть что-то! – Кэсси ударила его кулаком в грудь. – Хоть каплю той боли, которую я чувствую каждый день, когда смотрю на тебя и не понимаю, кто я для тебя!

Нэйт перехватил ее руки и прижал их к металлу машины над ее головой. Он тяжело дышал, его лицо было в сантиметре от ее лица.

– Ты — это я, Кэсси. Ты единственная, кто не боится меня, когда я становлюсь монстром. И ты единственная, кого я боюсь потерять. Если это не то, что ты хочешь услышать, то мне плевать. Других слов у меня для тебя нет.

Кэсси смотрела на него, и слезы снова потекли по ее щекам, смывая дорогую косметику. В этом признании было больше правды, чем во всех «люблю» мира. Это была его форма капитуляции.

– Ты приехал за мной, – всхлипнула она.

– Я уничтожу любого, кто попытается занять мое место, – он отпустил ее руки и нежно, почти благоговейно, коснулся ее щеки. – И тебя я тоже уничтожу, если ты еще раз решишь сбежать. Мы в этом дерьме вместе до конца, Кэсси. Ты поняла?

Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Нэйт притянул ее к себе, целуя с такой яростью и отчаянием, словно пытался вдохнуть в нее свою душу. Это не была любовь из сказок. Это была их личная эйфория — болезненная, разрушительная и абсолютно необходимая им обоим.

– Садись в машину, – скомандовал он, открывая дверь.

Кэсси послушно села. Она знала, что завтра всё начнется сначала: его холодность, ее сомнения, их вечная война. Но сегодня ночью она победила. Он пришел за ней. И в мире Нэйта Джейкобса это было самым громким признанием в любви, на которое он был способен.

Машина с визгом сорвалась с места, унося их в темноту, прочь от неоновых огней и чужих глаз, туда, где они могли быть собой — двумя сломленными людьми, которые нашли друг в друге свое единственное спасение и свое самое страшное проклятие.