Диана

Свет в домашнем спортзале всегда был слишком ярким, режущим глаза. Диана стояла в планке, чувствуя, как мелкая дрожь пробирает мышцы рук. Каждая секунда казалась вечностью, а пол под ладонями — ледяным. Ибрагим Нурмагомедович расхаживал вокруг неё, и звук его тяжёлых шагов отдавался в ушах девочки ударами молота.

– Семью восемь? – голос отца прозвучал резко, без тени тепла.

– Пятьдесят шесть, – выдохнула Диана, стараясь держать спину ровно.

– Девятью девять?

– Восемьдесят один.

– Шестью семь?

Диана на секунду замешкалась. Кислорода не хватало, пот заливал глаза, а мышцы пресса горели огнём. Секунда... две...

Свист тонкой бамбуковой палки разрезал воздух, и резкая боль обожгла ягодицы. Диана вскрикнула, но не посмела шелохнуться, лишь сильнее вцепилась пальцами в мат.

– Я не слышу ответа, Диана, – холодно произнёс Ибрагим. – Время вышло.

– Сорок... сорок два, папа, – прохрипела она, сглатывая слёзы.

– Поздно. Ещё пять минут планки за медлительность. В бизнесе, Диана, секунда промедления стоит миллионов. В жизни — она стоит твоего будущего. Ты не должна быть как те амёбы, с которыми ты учишься. Ты — Герасимова.

Тренировка продолжалась ещё час. Когда Диана, пошатываясь, вышла из зала, её тело казалось чужим. Она быстро оделась, избегая смотреть в зеркало. В её одиннадцать лет фигура оставалась по-детски угловатой, а после перенесённой в раннем детстве болезни грудь почти не развивалась. Она ненавидела платья, ненавидела топики, которые так любила её старшая сестра Мадина. Диана предпочитала закрытые футболки и свободные штаны — так было проще прятать следы «воспитания».

На кухне Анна Алихановна, безупречно строгая в своём домашнем костюме, проверяла какие-то бумаги. Перед ней стоял стакан с витаминным коктейлем, который Диана обязана была выпивать каждый вечер.

– Завтра у тебя проверочная по математике, – не поднимая глаз, произнесла мать. – Ты готова?

– Да, мам... – тихо ответила Диана, присаживаясь на край стула. Сидеть было больно, кожа под тканью горела.

– «Да, мам» — это не ответ. Я проверю твои знания после ужина. И не забудь, что завтра утром мы сдаём кровь в клинике. Твои показатели железа всё ещё внушают мне опасения.

Диана кивнула. Она привыкла к бесконечным осмотрам, уколам и проверкам. Для матери она была не столько дочерью, сколько важным медицинским проектом, который должен быть идеальным.

Вечером, когда родители устроились в гостиной перед огромным телевизором, Диана, преодолевая страх, спустилась к ним. Она стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

– Мам, пап... – позвала она тихим голосом.

Ибрагим повернул голову, нахмурив густые брови.

– Что такое, Диана? Почему ты не в постели?

– Можно мне... пожалуйста... ещё чуть-чуть в телефоне поиграть? Буквально десять минут.

– Нет, – отрезал отец. – Свои тридцать минут ты получила днём. Лимит исчерпан.

– Но я же всё сделала! И тренировку, и уроки повторила... – в голосе девочки послышалось отчаяние.

– Ты первого слова не понимаешь, дочка? – Ибрагим медленно поднялся с дивана. – Мама сказала «нет», и я сказал «нет». Или ты хочешь, чтобы я сейчас проверил, как ты подготовилась к контрольной, не дожидаясь утра?

Диана сжалась. Она знала этот тон. Это был тон, за которым следовал ремень.

– Хорошо, папа. Я ухожу.

Она почти бегом поднялась на второй этаж. В своей комнате, плотно закрыв дверь, Диана достала из-под кровати старую игрушечную машинку — единственную вещь, которая не вызывала у родителей подозрений. Она катала её по ковру, представляя, что уезжает далеко-далеко, туда, где нет расписаний, палок и бесконечных требований.

Через тридцать минут дверь распахнулась. Ибрагим вошёл, окинул комнату взглядом и, увидев дочь на полу с игрушкой, смягчился. Он подошёл и потрепал её по голове.

– И что грустим? – спросил он, почти ласково.

– Ничего, папа.

– Телефон ты не получишь, Диан. Ты же знаешь, без него лучше. У тебя есть мы, есть дом. Вон, посмотри на одноклассников своих — сидят в телефонах, ничего не успевают, растут пустышками. А ты у меня особенная. Понимаешь?

– Я вижу, папа, – прошептала она, глядя в пол.

– Ложись спать. Завтра важный день.

Но завтрашний день обернулся катастрофой.

Когда учительница раздала тетради, Диана почувствовала, как сердце провалилось в желудок. На полях красной пастой горела размашистая двойка. Она не поняла одну-единственную тему, и вся работа посыпалась.

Домой она ехала как в тумане. Коттедж встретил её тишиной, которая казалась зловещей. Ибрагим уже был дома. Он зашёл в её комнату почти сразу, как она сняла куртку.

– Какая оценка за контрольную? – спросил он, и в его голосе не было ни капли тепла.

– Два... – выдохнула Диана, зажмурившись.

– Жди.

Он вернулся через минуту. В его руке был широкий кожаный ремень.

– Ложись на живот, – скомандовал он.

Диана всхлипнула, но подчинилась. Удары падали один за другим, методично и тяжело. Боль была острой, пронзающей, но ещё больнее было от осознания собственной беспомощности.

– Не плачь, – бросил Ибрагим, закончив. – Сама виновата. Учила плохо.

Он вышел, оставив её одну. Диана уткнулась лицом в подушку, и её тело сотрясли рыдания. Это была не просто боль — это была истерика. Она задыхалась, стараясь плакать беззвучно, чтобы не спровоцировать новый приступ гнева.

Пришло время тренировки, но Диана не смогла встать. Каждое движение причиняло невыносимую муку. Через пятнадцать минут дверь снова открылась. Ибрагим стоял на пороге, но теперь в его руке была скалка.

– Почему не в зале? – его голос вибрировал от ярости.

– П-пап... – Диана попыталась подняться, но снова рухнула на кровать, хватая ртом воздух. – М-можно... я... з-завтра... о-отработаю?

– Во-первых, успокойся. Во-вторых, причину?

Диана молчала. Сказать, что ей больно — значит признать слабость, а слабость в этом доме каралась вдвойне.

– На живот, – повторил он.

Снова удары. Снова крик, застрявший в горле. Когда он ушёл, дав ей двадцать минут на сборы, Диана чувствовала себя сломанной куклой. Она кое-как умылась ледяной водой и спустилась вниз. Тренировка прошла как в аду — отец бил её палкой за каждую ошибку, за каждый лишний вздох.

Вечером, когда она сидела за столом, пытаясь учить уроки, в комнату зашли оба родителя.

– Ну, рассказывай, как два получила? – спросила Анна, складывая руки на груди.

– В барсе... там не то было написано... тема другая... – лепетала Диана.

– Ты учила и не могла сдать? – мать покачала головой. – Завтра с утра укол в ягодицу. Твой иммунитет явно сдает, раз ты не можешь сосредоточиться. И ничего не ешь с утра.

– Мам, может не надо? – Диана с ужасом посмотрела на неё. Уколы матери были болезненными, лекарства жгли изнутри.

– Надо, Диана. Ложись, это для твоего блага.

На следующее утро всё повторилось. Страх сковал девочку, она начала рыдать и вырываться, когда увидела шприц. Ибрагим просто поднял её на руки, зажимая её тело в стальных объятиях.

– Тише, доченька, тише, – шептал он, пока Анна вводила иглу.

Диана кричала от жгучей боли, пока лекарство медленно наполняло её ткани. Когда всё закончилось, она просто обмякла на плече отца и уснула от эмоционального истощения.

Спустя пару дней родители объявили, что ей нужно «сменить обстановку» и отправили её к прабабушке и прадедушке в деревню. Диана сначала обрадовалась, надеясь на передышку, но реальность оказалась страшнее.

Как только машина Ибрагима скрылась за поворотом, лица стариков изменились.

– Сбежать вздумала от воспитания? – прохрипел дед, вытаскивая ремень. – Родители жалеют тебя, а мы не будем.

Её закрыли в холодном, сыром подвале. Целый месяц Диана жила там, видя свет лишь тогда, когда ей приносили скудную еду или приходили «воспитывать». Её били по лицу, по спине, по бокам. Она звала родителей, плакала, молила о помощи, но никто не приходил.

Однажды вечером дед, сильно выпивший, забыл запереть дверь подвала. Диана, собрав последние силы, выскользнула наружу. Она бежала через лес, через поле, не чувствуя ног, подгоняемая только первобытным ужасом.

Когда она, грязная и дрожащая, ввалилась во двор родного дома, Анна Алихановна вскрикнула от неожиданности.

– Диана? Что ты здесь делаешь? – Ибрагим вышел на крыльцо.

– Папа! Они... они меня били! В подвале держали! – Диана бросилась к нему, захлебываясь слезами.

Ибрагим посмотрел на неё холодным, изучающим взглядом.

– Я знаю, Диана. Это правильное воспитание. Но ты сбежала. Ты нарушила приказ оставаться там.

– Нет! Папа, пожалуйста! Не надо! – закричала она, понимая, что защиты не будет.

Её снова наказали. Жестоко, долго, пока она не превратилась в безмолвный комок боли на полу своей комнаты. Даже Мадина, заглянувшая в дверь, лишь презрительно фыркнула и толкнула сестру ногой, прежде чем уйти.

Диана лежала на кровати, уставившись в потолок расширенными глазами. Она тяжело дышала, и каждый вдох отдавался судорогой.

В комнату вошли Ибрагим и Анна. Они увидели её состояние — состояние глубокого шока.

– Диан... – Ибрагим сел на край кровати. – Иди сюда.

Она не шевельнулась, её трясло. Он осторожно взял её на руки. Диана начала икать от пережитого стресса, её маленькое тело содрогалось.

– Ну всё, всё, – Анна начала гладить её по голове, её голос вдруг стал мягким, почти человечным. – Успокойся. Мы переборщили, признаю.

Они положили её между собой на большую родительскую кровать.

– Прости нас, доченька, – шептал Ибрагим, прижимая её к себе. – Мы просто хотим, чтобы ты была лучшей. Чтобы никто не смог тебя обидеть в будущем.

Диана лежала, зажатая между ними, и чувствовала странную смесь ужаса и облегчения. Она знала, что завтра всё начнется сначала — тренировки, планка, таблица умножения и ремень за каждую ошибку. Но сейчас, в этот короткий миг притворного тепла, она позволила себе закрыть глаза.

– Я буду стараться, папа... – прошептала она, окончательно погружаясь в тяжелый, безрадостный сон.

Родители переглянулись. В их глазах не было раскаяния — лишь удовлетворение от того, что инструмент снова подчинен и готов к дальнейшей огранке. А в углу гостиной, забытая всеми, лежала маленькая пластмассовая машинка — единственный свидетель того, что в этом доме когда-то жил ребенок.