Диана

Свет в больничном коридоре казался Диане слишком ярким, почти режущим. После того визита родителей, когда её буквально отрывали от отца, внутри образовалась странная пустота. Она сидела на кровати, подтянув колени к подбородку. На ней была простая больничная пижама — никаких платьев, которые она так ненавидела, никаких топиков, обнажающих худое тело. Болезнь, перенесенная в раннем детстве, оставила свои следы: Диана была болезненно хрупкой, и в свои одиннадцать лет выглядела скорее как семилетний ребенок.

Андрей вошел в палату тихо, неся в руках поднос с завтраком. Он видел, как девочка вздрогнула, хотя и старалась казаться спокойной.

– Диана, нужно поесть, – мягко сказал он, присаживаясь на край стула. – Сегодня каша и твой любимый чай.

– Я не хочу, – прошептала она, не поднимая глаз. – Андрей Сергеевич, когда папа приедет? Он обещал.

Психолог вздохнул. Он знал, что Ибрагим Нурмагомедович — человек слова, но также знал, какую опасность этот человек представляет для психики и физического здоровья девочки. Владелец нефтяной империи, привыкший, что всё в мире подчиняется его воле, Ибрагим воспитывал дочь как солдата. Удары ремнем за каждую «четверку», жесткие тренировки дома, когда мышцы ныли от усталости, и полный запрет на детские радости.

– Твой папа сейчас занят делами компании, – осторожно ответил Андрей. – Но он просил передать, что думает о тебе.

В этот момент дверь палаты распахнулась. На пороге стояла Мадина. В свои шестнадцать лет старшая сестра Дианы выглядела как модель с обложки журнала: дорогой спортивный костюм, идеальный макияж и взгляд, полный пренебрежения. За её спиной маячила фигура Анны Алихановны. Мать Дианы, строгий врач с ледяными глазами, поправила халат.

– Ну и долго ты собираешься здесь прохлаждаться? – Мадина фыркнула, проходя вглубь комнаты. – Из-за тебя дома тишина, даже поругаться не с кем. Папа только о тебе и говорит, тошно слушать.

– Мадина, замолчи, – сухо оборвала её Анна. Она подошла к кровати и приложила ладонь ко лбу младшей дочери. – Температуры нет. Диана, почему ты не ешь? Ты и так истощена. Если не начнешь питаться, я лично поставлю тебе зонд в своей клинике. Ты же знаешь, я не терплю непослушания.

Диана сжалась. Она любила маму, но этот тон всегда вызывал у неё желание исчезнуть. Мать была помешана на её здоровье, но лечила она всегда методами, которые причиняли боль.

– Я поем, мам, – быстро сказала Диана, хватаясь за ложку. Руки её слегка дрожали.

– Вот и славно, – Анна Алихановна повернулась к Андрею. – Мы хотим забрать её на выходные. Ибрагим настоял. Он подготовил зал для тренировок, сказал, что Диана слишком расслабилась в этой... богадельне.

– Это исключено, – Андрей встал, загораживая собой девочку. – Состояние Дианы нестабильно. Любая физическая нагрузка или стресс могут привести к рецидиву.

– Вы забываетесь, – прошипела Анна. – Мы её родители. Ибрагим уже едет сюда с документами. Его юристы сотрут это место в порошок, если вы не отдадите нам дочь.

Мадина тем временем подошла к тумбочке Дианы и взяла планшет, который подарил Андрей.

– О, смотри-ка, игрушки? – сестра усмехнулась. – Папа узнает — разобьет его о твою голову. Ты же знаешь, телефон только на тридцать минут в день за хорошую учебу. А ты сейчас вообще не учишься. Прогульщица.

– Отдай! – Диана попыталась дотянуться до планшета, но Мадина подняла его высоко над головой.

– Мадина, положи на место, – строго сказал Андрей.

В коридоре послышались тяжелые шаги. В палату вошел Ибрагим. Его присутствие мгновенно заполнило всё пространство. Высокий, широкоплечий, в идеально скроенном костюме, он выглядел как скала. Его взгляд сразу нашел Диану. Девочка, забыв о страхе перед ремнем, спрыгнула с кровати и бросилась к нему.

– Папа! – она уткнулась ему в живот, обхватив руками.

Ибрагим на мгновение закрыл глаза, и на его суровом лице промелькнула тень нежности. Он положил большую ладонь на затылок дочери, поглаживая короткие волосы.

– Здравствуй, малыш, – голос его был низким и властным. – Собирайся. Мы едем домой.

– Но врач говорит... – начала было Диана, подняв на него полные надежды и страха глаза.

– Мне плевать, что говорят врачи, – Ибрагим посмотрел на Андрея тяжелым взглядом. – Моя дочь будет жить в своем доме. Диана, ты пропустила неделю тренировок. Ты выглядишь слабой. Завтра в шесть утра жду тебя в зале. За каждое опоздание — сама знаешь, что будет.

Диана сглотнула. Она знала. Кожа на спине до сих пор помнила жжение отцовского ремня после последней «четверки» по математике. Но желание быть дома, рядом с ним, было сильнее страха боли.

– Я буду вовремя, папа, – прошептала она.

– Ибрагим Нурмагомедович, это безответственно, – Андрей попытался вмешаться. – У неё была высокая температура вчера!

– Моя дочь — Герасимова, – отрезал Ибрагим. – Она сильнее, чем кажется. А вы, – он обратился к психологу, – получите чек за свои услуги. Больше вы её не увидите.

Мадина закатила глаза и вышла из палаты, что-то печатая в своем телефоне. Анна Алихановна начала собирать вещи дочери в сумку, делая это с профессиональной быстротой и холодностью.

– Папа, а можно мне взять шоколадку? – тихо спросила Диана, указывая на сладости, которые купил Андрей.

Ибрагим взглянул на обертку и поморщился.

– Сахар портит дисциплину и форму. Оставь это здесь. Дома тебя ждет правильный рацион.

Диана опустила голову. Она посмотрела на Андрея, и в её глазах он увидел немую просьбу о прощении. Она любила своих мучителей больше, чем свою свободу.

Когда они вышли на парковку, у входа стоял черный бронированный внедорожник. Ибрагим усадил Диану на заднее сиденье, сел рядом. Мадина и Анна устроились впереди.

– Папа, – позвала Диана, когда машина тронулась. – Я правда старалась не болеть.

– Стараться мало, Диана, – Ибрагим не смотрел на неё, он изучал какие-то бумаги в планшете. – Ты должна быть безупречной. Ты — продолжение моей империи. А империя не может быть слабой. Если я увижу, что ты ленишься, наказание будет вдвое строже. Ты поняла?

– Да, папа.

– И сними эту ужасную пижаму, как приедем, – добавила Анна с переднего сиденья. – Я купила тебе новый спортивный костюм. Никаких платьев, я помню, что ты их не любишь, но выглядеть ты должна опрятно.

Дома всё было по-старому. Огромный особняк встретил их тишиной и запахом дорогого парфюма. Диана сразу ушла в свою комнату. Она присела на край жесткой кровати. Здесь не было мягких игрушек или ярких плакатов. Только учебники, тренажер в углу и иконы, перед которыми мама заставляла молиться о здоровье.

Вечером, когда дом погрузился в сумерки, в дверь постучали. Вошел Ибрагим. В руках он держал свой широкий кожаный ремень. Сердце Дианы ушло в пятки.

– Папа? Я же ничего не сделала...

– Ты проявила слабость в больнице, – спокойно сказал он, проходя в центр комнаты. – Ты плакала перед чужим человеком. Ты жаловалась. Герасимовы не жалуются.

– Прости меня, папа! – Диана упала на колени. – Я просто... мне было страшно.

– Страх — это топливо, – он указал на стул. – Перегнись. Пять ударов. За то, что позволила себе быть маленькой девочкой, а не моей дочерью.

Диана, всхлипывая, послушно подошла к стулу. Она знала, что спорить бесполезно — будет только хуже. После каждого удара она закусывала губу до крови, чтобы не закричать. Ибрагим бил методично, не из злости, а с какой-то пугающей уверенностью в своей правоте.

Когда всё закончилось, он убрал ремень и присел рядом с ней на пол. Он обнял её, прижимая к своей груди, и Диана, несмотря на боль, уткнулась в его плечо.

– Я люблю тебя, малыш, – прошептал он, целуя её в макушку. – Но я сделаю тебя стальной. Чтобы никто и никогда не смог тебя сломать, когда меня не будет рядом.

– Я знаю, папа, – прошептала она в ответ, закрывая глаза.

В это время в соседней комнате Мадина, прислонившись к стене, слушала звуки ударов и тихие всхлипы сестры. На её лице не было жалости, только раздражение. Она ненавидела Диану за то, что отец уделял ей столько внимания, пусть даже такого болезненного.

– Скоро ты сама сбежишь отсюда, мелкая, – прошептала Мадина, уходя в свою комнату и прибавляя звук музыки, чтобы не слышать тишины этого дома, пропитанного нефтью и дисциплиной.

На следующее утро, ровно в шесть, Диана стояла в тренировочном зале. Её тело болело, глаза опухли от слез, но она начала разминку. Она знала: если она упадет, папа поднимет её. Но не рукой, а окриком. И это была единственная любовь, которую она знала.