Диага

Больничная палата казалась Диане клеткой, хотя здесь не было ремней, строгих выговоров отца и бесконечных тренировок до седьмого пота. Здесь было тихо, стерильно и невыносимо одиноко. После того как дедушка Нурмагомед и бабушка ушли, внутри у одиннадцатилетней девочки что-то окончательно надломилось.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками. На ней была простая больничная пижама — мешковатая, скрывающая её худощавое, почти мальчишеское тело. Диана ненавидела платья, ненавидела топики, которые так любила её старшая сестра Мадина. Болезнь, перенесенная в раннем детстве, оставила свой след на её развитии, и девочка очень стеснялась своей фигуры, вернее, её отсутствия. Но сейчас это казалось таким неважным.

Андрей тихо вошел в палату. Он видел, как она дрожит, хотя в комнате было тепло.

– Диан, ну посмотри на меня, – негромко произнес он, присаживаясь на край кровати. – Тебе нужно поесть. Ты с самого утра ничего в рот не брала.

Девочка не ответила. Она даже не шелохнулась. Её взгляд был устремлен в одну точку на стене. Мир, который она знала — мир, где папа Ибрагим наказывал её за каждую четверку и заставлял отжиматься до темноты в глазах, но при этом был её единственной опорой, — этот мир рухнул.

– Малыш, ну хочешь, мультики включим? – Андрей взял пульт, пытаясь хоть как-то пробить эту стену отчуждения. – Настя скоро придет, принесет тебе что-нибудь вкусное.

Диана молчала. Она помнила, как папа давал ей телефон всего на тридцать минут в день, строго контролируя каждый шаг. Она помнила холодный взгляд матери, Анны Алихановны, которая вместо объятий всегда проверяла её пульс и температуру, ища признаки слабости. Она помнила насмешки Мадины, которая называла её «замарашкой» и «папиным солдатиком». Но даже такая жизнь была понятной. А теперь? Лишение родительских прав. Это словосочетание звучало как смертный приговор.

– Они меня не заберут, – вдруг прошептала она, и её голос был похож на шелест сухой листвы.

– Кто, Диан? – Андрей подался вперед.

– Дедушка и бабушка. Они ушли. Папу не пустят. Я останусь одна, да? Меня увезут в детский дом?

– Нет, что ты такое говоришь! – Андрей попытался обнять её за плечи, но Диана вздрогнула и сжалась. – Нурмагомед сделает всё возможное. Он любит тебя, ты же видела.

– Папа тоже меня любит, – всхлипнула она, и первая слеза скатилась по её бледной щеке. – Он просто хотел, чтобы я была сильной. Чтобы я не болела больше. Зачем вы его забрали?

Андрей вздохнул. Как объяснить ребенку, что любовь не должна выражаться через удары ремнем и тотальный контроль? Для Дианы суровость Ибрагима была единственной формой заботы, которую она знала.

К вечеру у Дианы снова поднялась температура. Сказались нервное истощение и бесконечные слезы. Она металась по подушке, звала отца, просила прощения за какую-то воображаемую плохую оценку, обещала тренироваться еще усерднее.

Настя, вошедшая в палату с подносом, едва не выронила его, увидев состояние девочки.

– Господи, опять жар, – она быстро подошла к кровати и приложила ладонь ко лбу Дианы. – Андрей, зови врача. Она совсем «горит».

Диана открыла глаза, но взгляд её был блуждающим.

– Настя... скажи папе, я выучила... я всё выучила... только пусть не бьет, ладно? Я больше не буду опаздывать.

– Тише, маленькая, тише, – Настя гладила её по волосам, чувствуя, как сжимается сердце. – Никто тебя не ударит. Ты в безопасности.

– Я не хочу в безопасность! – вдруг закричала Диана, приподнимаясь на локтях. – Я хочу домой! К папе! К маме! Пусть Мадина смеется, я всё стерплю! Пожалуйста, не оставляйте меня здесь!

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился Нурмагомед. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выражало глубокую скорбь. Он прошел в палату, игнорируя протесты медсестер, следовавших за ним.

– Внучка, – негромко позвал он.

Диана замерла. Она узнала этот голос.

– Деда? – она протянула к нему дрожащие руки. – Ты вернулся? Ты заберешь меня?

Нурмагомед сел на кровать и крепко прижал девочку к себе. Он чувствовал, как её маленькое тело сотрясается от рыданий. Несмотря на богатство, на свою нефтяную компанию и влияние, он чувствовал себя сейчас абсолютно беспомощным. Его сын, Ибрагим, перешел черту, и теперь эта маленькая девочка расплачивалась за его жестокость.

– Я здесь, Диана. Я никуда не уйду, – он целовал её в макушку, стараясь передать всё тепло, на которое был способен.

– Дедушка, они сказали, папу лишили прав, – захлебываясь слезами, говорила она. – Это значит, я его больше не увижу? Он же умрет без меня... он говорил, что я его единственная гордость.

– Мы что-нибудь придумаем, малыш. Я адвокатов нанял, лучших в стране. Но сейчас тебе нужно выздороветь. Посмотри на себя, ты же совсем прозрачная стала.

– Я боюсь, что меня увезут далеко, – она вцепилась в его пиджак так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Бабушка сказала, что я буду жить с вами? Правда?

– Конечно, правда, – подтвердил Нурмагомед. – У нас большой дом, там тебе будет спокойно. Никаких ремней, никаких криков. Будешь учиться, ходить в зал, когда сама захочешь.

– А папа? – Диана подняла на него полные надежды глаза.

Нурмагомед замолчал. Он знал Ибрагима. Сын был упрям и жесток, он считал, что воспитывает воина, а на деле ломал психику ребенку. Анна, мать Дианы, тоже не способствовала мягкости, будучи поглощена своей клиникой и здоровьем дочери исключительно с медицинской точки зрения. А Мадина... та и вовсе видела в младшей сестре лишь обузу и конкурентку за внимание.

– Папе нужно время, Диана, – наконец ответил дедушка. – Ему нужно понять, что он делал не так.

– Он всё делал правильно! – Диана вдруг оттолкнула его. – Это я слабая! Это я не могу пробежать пять километров без одышки! Это из-за меня его забрали!

Она снова забилась в угол кровати, закрыв лицо руками. Андрей и Настя переглянулись. Стокгольмский синдром в его самом печальном проявлении — ребенок защищал своего мучителя, потому что другой любви просто не знал.

– Диан, послушай меня, – Андрей подошел ближе и присел на корточки перед кроватью. – Твой папа любит тебя, это правда. Но он болен своей строгостью. И пока он не вылечится, тебе нельзя быть с ним. Ты понимаешь?

– Нет! – отрезала она. – Я хочу к нему. Отвезите меня домой.

– Время посещения окончено, – в дверях появилась строгая медсестра. – Пациентке нужен покой, у неё высокая температура.

Нурмагомед тяжело поднялся. Он погладил Диану по плечу, но она не шевельнулась.

– Я приду завтра утром, внучка. Принесу твои любимые фрукты.

Когда они начали выходить, Диана вдруг вскочила с кровати. Босая, в одной пижаме, она бросилась к дедушке, обхватывая его за талию.

– Не уходи! Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну! Я боюсь темноты, деда! Папа всегда оставлял свет в коридоре, когда я тренировалась поздно... пожалуйста!

Андрею пришлось мягко перехватить её. Девочка рвалась, кричала, её маленькие кулачки бессильно барабанили по его рукам.

– Пусти! Пусти меня к нему!

– Диана, тише, тише, – Андрей поднял её на руки, стараясь не причинить боли. – Завтра он вернется. Обещаю тебе.

Нурмагомед обернулся в дверях, его глаза блестели от невыплаканных слез. Он послал ей воздушный поцелуй и вышел, не в силах больше смотреть на страдания ребенка.

Когда дверь закрылась, Диана обмякла в руках Андрея. Силы покинули её так же быстро, как и пришли. Он уложил её обратно в постель, укрыл одеялом.

– Всё будет хорошо, малыш, – прошептал он, садясь рядом. – Мы тебя не бросим.

Диана отвернулась к стене. В её голове крутились слова отца: «Герасимовы не плачут, Диана. Герасимовы терпят». Она сжала зубы, стараясь подавить новый приступ рыданий. Она будет терпеть. Она будет сильной, как хотел папа. И тогда, может быть, ей разрешат вернуться домой.

В ту ночь ей снился большой пустой спортзал, где она бесконечно бежала по кругу, а в тени стоял Ибрагим с ремнем в руках и холодным голосом считал круги. Она бежала, пока не упала, но когда подняла глаза, вместо отца увидела дедушку, который протягивал ей руку. Но рука была так далеко, что Диана никак не могла до неё дотянуться.

Она проснулась в холодном поту. В палате было темно, только тусклый свет ночника у поста медсестры пробивался под дверью. Диана сжалась под одеялом, чувствуя, как внутри растет пустота. Мир без папы, без его окриков и даже без его наказаний казался ей огромным, холодным и абсолютно чужим. Она еще не знала, что впереди её ждет долгий путь исцеления, и что настоящая любовь не оставляет синяков на теле. Сейчас она просто хотела домой. Туда, где всё было понятно, пусть и больно.