Тишина что оглушает

Охта умеет хранить тайны. Она впитывает их вместе с тяжелым утренним туманом, прячет в темных подворотнях и топит в свинцовых водах. Но когда исчезает Джокер, Охта перестает дышать.

Александр Комолов не просто вышел из парадной два месяца назад. Он шагнул в пустоту. Камеры на соседнем доме зафиксировали, как высокая фигура в знакомой кожанке скрылась за углом, и всё — больше ни одного кадра, ни одного свидетеля, ни одной зацепки.

Ворон, Виктор Сергеевич, за эти два месяца постарел на десять лет. Его ярость была подобна стихийному бедствию: летели головы, трещали кости информаторов, а бизнес-встречи превращались в допросы с пристрастием. Но даже его власть, казавшаяся безграничной, пасовала перед этим молчанием.

Шрам не просто искал. Он жил в этом поиске. Его лицо, и без того отмеченное суровым прошлым, превратилось в застывшую маску изнеможения. Глаза ввалились, а руки, привыкшие к оружию, теперь постоянно сжимали руль, направляя машину в самые злачные дыры Петербурга.

– Он жив, – повторял Шрам себе, как молитву, когда очередная «верная» наводка оказывалась пустышкой. – Этот гад слишком везучий, чтобы просто сдохнуть.

Но сегодня всё изменилось.

Резкий, пронзительный звук мобильника вспорол тишину предрассветной квартиры. Шрам подскочил на кровати, едва не сбросив тумбочку. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, когда он увидел на дисплее имя.

«Джокер».

Два месяца тишины. Два месяца абонент был «вне зоны доступа».

– Да! – выдохнул Шрам, едва не выронив трубку. – Саня?

– Шрам... забери меня, – голос в трубке был тихим, хриплым, словно просеянным через битое стекло. Но это был его голос.

– Саша! Саша, ты где? Я еду, назови адрес, я мигом! – Шрам уже прыгал на одной ноге, натягивая кроссовки, лихорадочно соображая, где взять ключи.

– Сыромятская, двенадцать... – Джокер закашлялся, и звук этот отозвался в ушах Шрама физической болью. – Давай быстрее, а то я, кажется, снова... ухожу.

– Не смей! Слышишь? Не смей отключаться! Я уже в машине!

Шрам вылетел из квартиры, не закрыв дверь на верхний замок. Лестничные пролеты промелькнули смазанным пятном. Мотор взревел, и черный внедорожник сорвался с места, оставляя на асфальте черные полосы жженой резины.

Город был пуст. Раннее утро красило улицы в холодный синий цвет. Шрам летел на красный, подрезал редкие такси, не глядя на спидометр. Стрелка давно перевалила за сто, но ему казалось, что машина ползет, как черепаха.

– Только живи, Саня, – шептал он, стискивая руль так, что побелели костяшки. – Только дождись.

Сыромятская улица встретила его тишиной промзоны. Дом номер двенадцать оказался полуразрушенным кирпичным строением, которое когда-то было складом или небольшой фабрикой. Окна первого этажа были заколочены досками, а у входа валялись горы строительного мусора.

Шрам ударил по тормозам, не дожидаясь полной остановки, выскочил из машины и бросился к дверям.

– Саша! – заорал он, срывая голос. – Джокер!

Ответом была тишина. Он ворвался внутрь, на ходу выхватывая пистолет. Запах плесени, старой пыли и чего-то химического ударил в нос.

– Саня, отзовись!

– Здесь я... – слабый голос донесся из глубины коридора, из-за приоткрытой железной двери.

Шрам рванул дверь на себя. В маленькой комнате без окон, освещенной лишь тусклым светом фонарика, лежащего на полу, он увидел его.

Джокер сидел, привалившись спиной к облупившейся стене. На нем была та самая кожанка, теперь грязная и порванная. Лицо Саши было мертвенно-бледным, под глазами залегли черные тени, а губы потрескались. Но самым страшным был его взгляд — пустой, устремленный в никуда.

– Боже, Саня... – Шрам убрал оружие и рухнул на колени рядом с другом. – Ты что, как ты здесь?

Он осторожно коснулся плеча Джокера, и тот вздрогнул, словно от удара током. Глаза Саши с трудом сфокусировались на лице Шрама.

– Приехал... – Джокер попытался улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. – А я думал, у меня уже галлюцинации начались. Телефон... еле нашел его в кармане. Думал, сел давно.

– Молчи, сейчас выберемся, – Шрам подхватил его под мышки, пытаясь поднять.

Джокер застонал, его тело было тяжелым и непослушным. Шрам почувствовал, как ладонь намокла от чего-то липкого. Кровь.

– Ранен? Где?

– Ерунда, – прохрипел Саша, цепляясь за куртку друга. – Просто... долго не кормили. И, кажется, чем-то кололи. Шрам, уходим. Они могут вернуться.

– Кто «они», Саня? Кто это сделал?

– Не сейчас... – Джокер обмяк, его голова упала на плечо Шрама. – Просто увези меня домой.

Шрам, не тратя больше ни секунды, подхватил друга на руки. Джокер, всегда такой подтянутый и сильный, сейчас казался пугающе легким. Выбежав на улицу, Шрам уложил его на заднее сиденье, сорвал с себя ветровку и укрыл Сашу.

Машина снова взревела. Теперь путь лежал к частной клинике, которой доверял Ворон. Шрам понимал: везти Джокера в обычную больницу — значит подставить его под удар полиции или тех, кто его похитил.

По дороге он набрал номер Ворона.

– Слушаю, – голос отчима был сухим и безжизненным.

– Виктор Сергеевич, я нашел его.

На том конце провода воцарилась такая тишина, что Шраму показалось, будто связь оборвалась.

– Живой? – наконец спросил Ворон. Голос его дрогнул.

– Живой. Везу к Марковичу. Состояние тяжелое, похоже на истощение и ранение. Будьте там.

– Еду.

Шрам бросил трубку и глянул в зеркало заднего вида. Джокер лежал неподвижно, его веки подрагивали.

– Держись, брат, – прошептал Шрам. – Теперь я тебя никому не отдам.

---

В клинике Марковича всё закрутилось в бешеном темпе. Сашу сразу увезли в реанимацию. Шрам остался в коридоре, глядя на свои руки, перепачканные в крови и пыли Сыромятской.

Через пятнадцать минут в коридор ворвался Ворон. За ним тенью следовали двое бойцов, но он жестом приказал им остаться у входа.

– Где он? – Ворон подошел к Шраму, тяжело дыша.

– Врачи смотрят. Он был в сознании, когда я его забирал. Сказал, что его чем-то кололи.

Ворон сжал кулаки так, что захрустели суставы. В его глазах горел холодный огонь мести, который не предвещал ничего хорошего тем, кто стоял за исчезновением пасынка.

– Ты молодец, – Ворон положил тяжелую руку на плечо Шрама. – Я этого не забуду. Найди тех, кто это сделал. Из-под земли достань.

– Уже ищу, – ответил Шрам, и в его голосе было столько же льда, сколько в голосе босса.

Прошло три часа, прежде чем доктор Маркович вышел к ним. Он снимал очки, протирая их краем халата.

– Жить будет, – коротко бросил он, опережая вопросы. – Но состояние паршивое. Сильнейшая интоксикация — смесь психотропов и каких-то экспериментальных препаратов. Плюс ножевое в бок, началось воспаление. Еще бы сутки в том подвале, и мы бы его не спасли.

– К нему можно? – спросил Ворон.

– Он спит под капельницами. Придет в себя не раньше вечера. Идите домой, отдохните. Охрану я выставлю свою, плюс ваши люди на входе. Здесь он в безопасности.

Ворон кивнул, но уходить не собирался. Он сел на жесткий стул в коридоре, прикрыв глаза.

Шрам же вышел на крыльцо. Утро окончательно вступило в свои права, заливая город ярким, холодным светом. Охта по-прежнему несла свои воды, скрывая под поверхностью тысячи тайн. Но одну тайну она сегодня вернула.

Он достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Руки всё еще немного дрожали.

– Сыромятская, двенадцать... – прошептал он, выпуская дым. – Ничего, Саня. Сейчас ты выспишься, придешь в себя и расскажешь, кто решил поиграть с Джокером. А потом мы перевернем этот город еще раз. Только теперь — чтобы наказывать.

---

Вечер принес с собой прохладу и первые признаки пробуждения Джокера. Шрам сидел в палате, наблюдая за мерным движением аппаратов. Ворон уехал пару часов назад — нужно было успокоить «братву» и лично проконтролировать зачистку района вокруг того склада.

Саша пошевелился. Его пальцы судорожно сжали простыню.

– Воды... – едва слышно прошептал он.

Шрам мгновенно оказался рядом, поднося стакан с трубочкой к его губам. Джокер сделал несколько глотков и открыл глаза. На этот раз взгляд был осмысленным.

– Шрам... – он попытался приподняться, но охнул и повалился обратно.

– Лежи, герой. Маркович сказал, тебе нельзя дергаться.

– Сколько я... отсутствовал?

– Два месяца, Саня. Мы весь город на уши поставили. Ворон чуть с ума не сошел.

Джокер горько усмехнулся.

– Два месяца... А мне казалось — вечность. Они хотели знать про поставки. Про счета отчима.

– Кто, Саша?

Джокер замолчал, глядя в потолок. Его лицо снова стало непроницаемым, как маска, которую он носил в казино.

– Те, кто думает, что Охта принадлежит им, – наконец ответил он. – Но они ошиблись. Они думали, я сломаюсь от химии.

– Ты вспомнил кого-то? Лица, имена?

Саша повернул голову к другу. В его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек, за который его и прозвали Джокером.

– Я вспомнил всё, Шрам. Каждую минуту. И теперь... теперь мы будем раздавать карты по моим правилам.

Шрам кивнул. Он знал этот тон. Это означало, что мирная жизнь в Охтинском районе закончилась, так и не успев начаться.

– Отдыхай, – Шрам поправил одеяло. – Ворон уже ищет их. Но если хочешь, чтобы я вмешался... только скажи.

– Не сейчас, – Джокер закрыл глаза. – Дай мне прийти в себя. И передай отчиму... пусть не торопится их убивать. Я хочу посмотреть им в глаза, когда они поймут, что я вернулся.

Шрам вышел из палаты, прикрыв дверь. Он знал, что впереди долгие недели восстановления, допросы и, неизбежно, война. Но сейчас, глядя на заходящее солнце через окно клиники, он чувствовал только одно — облегчение.

Джокер вернулся. А значит, у этой игры всё еще есть шанс на финал, который никто не сможет предсказать.

Охта могла прятать людей, могла ломать судьбы, но Александра Комолова она переварить не смогла. Он был костью в горле у любого, кто пытался перейти ему дорогу. И теперь, когда туман рассеялся, пришло время платить по счетам.

Шрам достал телефон и отправил одно короткое сообщение Ворону: «Он заговорил. Готовьтесь».

Город за окном зажигал огни, еще не зная, что настоящий хаос только начинается. Ведь Джокер всегда оставляет последний козырь в рукаве. И этот козырь — его собственная жизнь, которую он ценил меньше всего, но за которую готов был драться до последнего вздоха.