Огонь что греет но не жгет

Солнце Испании было иным — оно не ласкало кожу, как в Манисе, а словно пыталось выжечь саму память о доме. Шехзаде Мустафа стоял у высокого стрельчатого окна, сжимая пальцами холодный камень подоконника. На его запястьях еще виднелись багровые следы от кандалов, хотя здесь, в замке Кастильо-де-ла-Мота, с ним обращались не как с пленником, а как с драгоценным трофеем.

Три недели назад его жизнь перевернулась. Нападение на пути в Амасью, предательство охраны, душный мешок и бесконечная качка на корабле. Теперь вместо криков муэдзина он слышал звон колоколов, а вместо шелков Стамбула носил чужеродный бархат, расшитый серебром.

Дверь за его спиной тяжело скрипнула. Мустафа не обернулся. Он знал эту уверенную поступь, этот тяжелый шаг человека, который привык, что земля принадлежит ему по праву рождения.

– Ты снова ничего не съел, Мустафа, – голос Георга, герцога Альбы, прозвучал низко и почти ласково.

Шехзаде выпрямился, расправив плечи. Даже в плену его гордость оставалась его единственным оружием. Он был высоким, статным, и даже худоба, появившаяся после долгого пути, лишь подчеркивала его породистую красоту и остроту скул.

– Я не стану принимать пищу из рук того, кто держит меня в цепях, – ответил Мустафа, не поворачивая головы.

Георг подошел ближе. Он был старше, шире в плечах, и от него исходил аромат дорогого табака, кожи и железа. Остановившись в шаге от принца, герцог позволил себе дерзость, от которой у Мустафы по спине пробежал холод: он коснулся кончиками пальцев темного локона, выбившегося из-под тюрбана.

– Здесь нет цепей, – тихо произнес Георг, пропуская прядь сквозь пальцы. – Только стены моего замка и моя воля. Ты прекрасен в своем гневе, но голод сделает тебя слабым. А я не хочу видеть тебя слабым. Я хочу видеть тебя покорным.

Мустафа резко обернулся, его глаза сверкнули яростью.

– Покорность — удел рабов, герцог. Я — сын Султана Сулеймана Хана, наследник великой империи. Ты совершаешь ошибку, за которую твой король заплатит городами.

Георг усмехнулся. Его взгляд, пронзительный и оценивающий, медленно скользнул по лицу Мустафы, задерживаясь на его губах. Герцог не чувствовал страха перед угрозами. Напротив, строптивость этого юноши вызывала в нем азарт, сродни тому, что испытывает охотник, выслеживающий редкого зверя.

– Твой отец далеко, – Георг сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство принца. – А я здесь. И пока ты в этих стенах, я — твой единственный закон, твоя единственная защита.

Он внезапно протянул руку и крепко сжал подбородок Мустафы, вынуждая его смотреть прямо в глаза. Хватка была жесткой, но в ней не было желания причинить боль — лишь демонстрация абсолютной власти.

– Посмотри на себя, – прошептал герцог. – Ты создан для восхищения. Твои братья и визири в Стамбуле только и ждут твоей смерти, чтобы занять твое место. А я... я дарю тебе жизнь.

– Жизнь в позоре? – Мустафа попытался отстраниться, но рука Георга была словно из стали.

– В любви, Мустафа, – мягко поправил его герцог, и его большой палец медленно провел по нижней губе шехзаде.

Мустафа вздрогнул. Все его воспитание, вера, сама суть османского принца восставали против этого прикосновения. Мужчина не должен так смотреть на мужчину. Мужчина не должен так касаться другого. Это было греховно, немыслимо, дико.

– Убей меня лучше, – выдохнул он, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

– Убить тебя? – Георг рассмеялся, и в этом смехе послышалась странная нежность. – Разве можно уничтожить такое совершенство? Нет. Я буду приручать тебя долго. Я научу тебя, что мои руки могут быть не только железными, но и самыми нежными на свете.

Герцог отпустил его подбородок, но тут же положил ладонь на шею Мустафы, чувствуя его бешеный пульс.

– Сегодня вечером будет ужин. Ты выйдешь к столу. Ты будешь сидеть по правую руку от меня. И ты будешь улыбаться, Мустафа.

– Никогда, – отрезал шехзаде.

Георг сузил глаза. Его тон мгновенно изменился, став ледяным.

– Если ты не выйдешь, я прикажу высечь твоего слугу, который прибыл с тобой. Того самого, что плачет у дверей твоих покоев каждую ночь. Выбор за тобой.

Мустафа сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Этот человек знал, куда бить. Гордость шехзаде была велика, но его милосердие к своим людям всегда было его слабостью.

– Ты чудовище, – прошипел он.

– Я твой хозяин, – спокойно ответил Георг, направляясь к выходу. У самой двери он обернулся. – Надень синий кафтан. Он подчеркивает цвет твоих глаз.

---

Ужин был пыткой. Мустафа сидел в огромном зале, освещенном сотнями свечей. Вокруг сидели испанские гранды, их жены в пышных платьях, звенела посуда, лилось вино. Он чувствовал себя диковинным зверем в клетке, выставленным на показ.

Георг сидел рядом, и его присутствие ощущалось как физическое давление. Он не сводил с Мустафы глаз, периодически наклоняясь к нему, чтобы прокомментировать то или иное блюдо.

– Попробуй это, – Георг отрезал кусочек нежного фазана и поднес его к губам Мустафы.

Вокруг на мгновение стихли разговоры. Мустафа замер. Это было публичное унижение, тонко завуалированное под заботу.

– Я сам, – холодно сказал он, пытаясь взять вилку.

– Нет, – рука Георга не дрогнула. – Я хочу накормить тебя сам. Не заставляй меня напоминать о твоем слуге при всех этих людях.

Мустафа посмотрел на него с ненавистью, но медленно приоткрыл рот, принимая пищу. Георг улыбнулся — победно и в то же время как-то тепло.

– Видишь? Это не так страшно, – прошептал он, склонившись к самому уху принца. – Твое послушание будет вознаграждено.

Когда ужин закончился, Георг повел его не в его покои, а в сад, скрытый за высокими стенами внутреннего дворика. Там пахло жасмином и ночной прохладой.

– Почему ты это делаешь? – спросил Мустафа, когда они остались одни под сенью апельсиновых деревьев. – Ты богат, влиятелен. Зачем тебе этот фарс с моим похищением?

Георг остановился и повернулся к нему. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора.

– В Стамбуле ты — лишь один из многих. Мишень для интриг Роксоланы, тень своего отца. Здесь ты — единственный. Я увидел тебя на портрете, который привез мой шпион, и понял, что не успокоюсь, пока не увижу этот взгляд вживую.

– Ты безумен, – выдохнул Мустафа.

– Возможно, – Георг подошел вплотную и вдруг обнял его за талию, притягивая к себе.

Мустафа уперся руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но герцог был непоколебим.

– Перестань бороться, Мустафа, – прошептал Георг, зарываясь лицом в его волосы. – Твой отец уже объявил тебя погибшим. Тебе некуда возвращаться. Там тебя ждет шелковый шнурок, а здесь — моя защита. Я стану твоим домом. Я стану твоей крепостью. Никто и никогда не посмеет обидеть тебя, пока ты со мной.

Мустафа замер. Слова о смерти и отце больно ударили в самое сердце. Неужели его уже оплакали? Неужели султан так легко поверил в его гибель? Ощущение одиночества и брошенности внезапно накрыло его тяжелой волной.

Георг почувствовал эту минутную слабость. Он ослабил хватку, но не отпустил его, а начал нежно поглаживать принца по спине, успокаивая, как испуганного ребенка.

– Тише... – шептал он. – Я здесь. Ты в безопасности.

– Это неправильно, – голос Мустафы дрогнул. – То, что ты делаешь... то, что ты чувствуешь... это против Бога.

– Бог создал тебя таким красивым не для того, чтобы ты страдал, – Георг приподнял его лицо за подбородок и впервые коснулся своими губами его лба. – Отдайся этому чувству. Позволь мне заботиться о тебе.

Мустафа закрыл глаза. Он ненавидел этого человека, ненавидел свое положение, но в то же время... в этих сильных руках было то, чего он был лишен долгие годы в Топкапы — ощущение того, что он кому-то нужен не как наследник, не как политическая фигура, а как человек.

– Я никогда не прощу тебя за то, что ты меня украл, – прошептал Мустафа, хотя его сопротивление становилось все слабее.

– Мне не нужно твое прощение, – Георг мягко прикоснулся губами к его щеке. – Мне нужна твоя жизнь. Твое дыхание. Твоя преданность. И я получу их, шаг за шагом.

В ту ночь Мустафа впервые не оттолкнул его руку, когда Георг провожал его до постели. Он лег, отвернувшись к стене, чувствуя, как герцог укрывает его одеялом и задерживает ладонь на его плече чуть дольше, чем того требовали приличия.

– Спи, мой принц, – донесся от двери голос Георга. – Завтра начнется твой новый мир.

Мустафа лежал в темноте, слушая стук своего сердца. Он все еще был горд, он все еще был шехзаде, но где-то глубоко внутри начинало прорастать странное, пугающее чувство. Чувство, что эта золотая клетка со временем может стать для него единственным местом на земле, где он действительно может быть собой.

Приручение началось, и Мустафа, сам того не осознавая, сделал первый шаг навстречу своему похитителю.