Тюрима

Серые стены воспитательной колонии №4 встретили Вику запахом дешевой хлорки, сырости и застарелого страха. На дворе стоял 2003 год — время, когда жизнь стоила копейки, а газетные заголовки пестрели историями о «потерянном поколении». Вика, молодая журналистка из столичного издания, крепче прижала к груди диктофон, словно он мог защитить её от этой гнетущей реальности.

Ей было страшно. В коридорах, выкрашенных в казенный сине-зеленый цвет, гулко отдавались шаги конвоиров. За каждой дверью здесь сидели те, кого общество предпочло бы вычеркнуть из памяти. Девочки. Подростки. Убийцы.

– Вы только близко не подходите, Виктория Сергеевна, – пробасил сопровождающий офицер, звякая ключами. – Контингент у нас сложный. Гормоны, злоба, да и терять им особо нечего.

– Я понимаю, – едва слышно ответила Вика, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Она уже провела несколько интервью с «тихими» — теми, кто попался на кражах или наркотиках. Но сегодня её ждала Ира. В деле Ирины значилось: «Убийство, совершенное с особой жестокостью в составе группы лиц». Ограбление ночного бара, закончившееся смертью женщины-администратора.

Дверь допросной открылась с противным скрипом. За столом, привинченным к полу, сидела девушка. На вид ей было не больше семнадцати, но взгляд был таким тяжелым, будто она прожила три жизни в аду. Коротко стриженные темные волосы, острые скулы и тонкие губы, изогнутые в презрительной усмешке.

– Привели очередную сказочницу? – Ира не подняла глаз, рассматривая свои ногти.

Вика сглотнула и села напротив, положив диктофон на стол.

– Я не пишу сказки, Ирина. Я хочу понять, как вы здесь оказались.

– Ногами пришла, – отрезала Ира и наконец посмотрела на Вику.

В её глазах не было раскаяния. Только холодная, выжженная пустота. Вика почувствовала, как по спине пробежал холодок. В этой комнате было слишком мало места для них двоих.

– Ты убила человека, – начала Вика, стараясь придать голосу профессиональную твердость. – Женщину. У неё остались дети. Ты думаешь об этом?

Ира медленно наклонилась вперед, насколько позволяли наручники, пристегнутые к скобе под столом.

– А ты думаешь о том, что ела на завтрак, когда идешь в туалет? – Ира оскалилась. – Для меня это было просто препятствие. Она орала слишком громко. Мешала деньги забирать. Мой напарник, Славик, вообще хотел её просто связать, но он слабак. А я не люблю, когда дело делают наполовину.

– Значит, тебе её не жаль? – Вика завороженно смотрела на собеседницу, чувствуя смесь ужаса и странного любопытства.

– Жаль? – Ира рассмеялась, и этот смех был сухим, как треск ломающихся веток. – В моем мире, «чистенькая», жалость — это роскошь. Меня мать в шесть лет на мороз выставляла, когда мужиков приводила. Где была жалость той женщины, когда она в баре водку втридорога продавала? Всем плевать на всех. Я просто взяла то, что хотела.

– Но цена оказалась слишком высокой, – тихо заметила Вика. – Тебе сидеть здесь годы. Твоя молодость пройдет за этим забором.

Ира на мгновение замолчала. Её пальцы нервно забарабанили по металлической поверхности стола.

– Зато здесь меня никто не тронет. Здесь я королева, поняла? – Она вдруг резко подалась вперед, и Вика непроизвольно отшатнулась. – Хочешь написать статью про «монстра»? Пиши. Только не забудь добавить, что монстров создаете вы сами. Своим равнодушием.

– Я здесь именно потому, что мне не всё равно, – Вика попыталась поймать взгляд Иры. – Я хочу, чтобы люди увидели в тебе человека.

– Поздно, – Ира откинулась на спинку стула и закрыла глаза. – Человек во мне сдох в ту ночь, когда я первый раз нож в руки взяла. Славик тогда плакал, представляешь? Большой парень, а разнылся как девчонка. А я... я чувствовала силу. Впервые в жизни я была главной.

– Сила в том, чтобы отнять жизнь? – Вика почувствовала, как к горлу подступает ком. – Это не сила, Ирина. Это трусость. Ты не смогла справиться со своей жизнью и решила разрушить чужую.

В комнате повисла тяжелая тишина. Было слышно, как в коридоре дежурный переговаривается по рации. Лицо Иры на мгновение дрогнуло, маска безразличия дала трещину, но лишь на секунду.

– Ты ничего не знаешь о трусости, – прошипела она. – Ты приехала сюда из своей уютной квартиры, посидишь час и уедешь пить кофе. А я останусь. И завтра, и через год.

– Я могу помочь, – Вика сама не знала, зачем это говорит. – Есть адвокаты, есть программы реабилитации...

– Заткнись, – Ира резко встала, и цепь наручников с лязгом натянулась. – Не надо мне твоих подачек. Иди пиши свой репортаж. Сделай из меня страшилку для детей, чтобы они кашу ели и маму слушались.

– Почему ты так злишься, Ира? – Вика тоже встала, чувствуя, что интервью подходит к концу. – Потому что я увидела, что тебе страшно?

Ира замерла. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щели.

– Мне не страшно, – голос её стал тихим и опасным. – Мне скучно. Скучно смотреть на таких, как ты. Вы ищете смысл там, где его нет. Мы просто звери в клетке. И если ты не уйдешь сейчас, я забуду, что ты «добрая», и выцарапаю тебе глаза этим самым диктофоном.

Вика медленно потянулась к столу и выключила запись. Руки её заметно дрожали.

– Я приду еще раз, – сказала она, направляясь к выходу.

– Не приходи, – бросила ей в спину Ира. – Здесь нечего спасать.

Выйдя на свежий воздух, Вика долго не могла отдышаться. Весеннее солнце 2003 года казалось слишком ярким после тусклых ламп колонии. Она посмотрела на свои руки — они всё еще дрожали. В сумке лежал диктофон с записью признаний, которые могли стать сенсацией. Но в голове крутилась только одна фраза Иры: «Монстров создаете вы сами».

Вика знала, что вернется. Не ради статьи и не ради славы. Она вернется, потому что в том коротком моменте, когда лицо Иры дрогнуло, она увидела не убийцу, а испуганную маленькую девочку, которая так и не научилась просить о помощи, кроме как через насилие.

А за стенами колонии жизнь продолжалась. Люди спешили по делам, не подозревая, что совсем рядом, за колючей проволокой, разбитые судьбы пытаются склеить себя из осколков ненависти и одиночества. Вика села в автобус, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Ей предстояло написать самую сложную историю в своей жизни. Историю о том, как легко потерять человечность и как невыносимо трудно попытаться её вернуть.