...

Запах сырости, гнили и старого дерева в Визжащей хижине всегда смешивался с едким, металлическим ароматом страха. Римус Люпин чувствовал, как кости внутри него начинают плавиться, готовясь к чудовищной перестройке. Каждый вдох давался с трудом, а зрение застилала багровая пелена.

Внезапно в этот привычный коктейль мучений вплелся новый запах. Холодный, чистый, как первый снег в Запретном лесу, и едва уловимо пахнущий сухими травами.

Белая лиса возникла на пороге бесшумным призраком. Ее мех сиял в лунном свете, пробивающемся сквозь щели заколоченных окон, словно она была соткана из самого сияния. В зубах лиса держала небольшой сверток.

Сириус в облике огромного пса глухо зарычал, загораживая собой корчащегося Римуса. Джеймс-олень угрожающе склонил голову, выставив вперед ветвистые рога. Лиса замерла. Ее глаза — глубокого изумрудного цвета, удивительно спокойные и разумные — встретились с мутным взглядом Люпина. В этом взгляде не было брезгливости или ужаса, которые Римус привык видеть у редких свидетелей его проклятия. Только тихая, непоколебимая уверенность и горькое сочувствие.

Зверь аккуратно положил сверток на пыльный пол у самого входа и, сделав пару шагов назад, растворился в тени дверного проема.

Утром Римус проснулся не в обычном состоянии «разбитого корыта», а с удивительной ясностью в голове. Тело все еще ныло, но та истязающая боль, что обычно преследовала его еще двое суток после полнолуния, отступила.

– Ты это видел? – Джеймс, потирая заспанные глаза, вертел в руках пустой флакон из-под темно-синего зелья. – Это была лиса. Настоящая лиса.

– Анимаг, – хрипло добавил Сириус, разглядывая клочок пергамента. – Гляньте на почерк. Слишком каллиграфический для обычного записочника. «Выпей это сразу после превращения обратно. Станет легче». Ни подписи, ни намека.

– И зелье... – Римус приподнялся на локтях, чувствуя, как тепло разливается по венам. – Я никогда не пробовал ничего подобного. Мадам Помфри дает мне стандартное укрепляющее, но это... оно словно усыпило зверя внутри, не дав ему разодрать меня изнутри до конца.

В гостиной Гриффиндора тем же вечером Мародеры устроили настоящий военный совет.

– Итак, что мы имеем? – Сириус чертил палочкой в воздухе пункты. – Первое: этот некто — гений зельеварения. Слизнорт бы обрыдался от счастья, увидев такой состав. Второе: почерк. Вычурный, аккуратный, явно принадлежит кому-то из древних семей. Третье: зеленые глаза. Я их запомнил, они светились в темноте.

– И четвертое, – Джеймс хитро прищурился, – это наверняка девчонка.

Питер, жевавший печенье, подавился.

– Почему это?

– Пит, включи мозг! – фыркнул Сириус. – Кто еще попрется в Визжащую хижину, рискуя быть съеденным оборотнем, чтобы принести лекарство? Только влюбленная по уши дурочка. Это же романтика в чистом виде! «Таинственная спасительница и ее проклятый герой». Лунатик, признавайся, кому ты разбил сердце?

– Никому я не разбивал, – покраснел Римус. – И вообще, с чего вы взяли, что это Гриффиндор или Рейвенкло?

– Слизерин вычеркиваем сразу, – отрезал Джеймс. – Эти змеи пальцем не шевельнут ради кого-то другого, если им это не выгодно. А уж помогать гриффиндорцу... Скорее небо упадет в Черное озеро.

Месяц пролетел в бесплодных поисках. Мародеры перерыли списки всех учениц, у которых были зеленые глаза, но ни одна не подходила под описание «гения зельеварения с замашками анимага».

В следующее полнолуние они пришли к хижине раньше, надеясь устроить засаду, но лиса оказалась хитрее. Флакон уже стоял на подоконнике, прижатый новой запиской.

«Я знаю, у вас есть вопросы, но не тратьте время на мои поиски... Единственное, что скажу, так это то, что рецепт зелья выведен лично мною. Название еще не придумано, но все же склоняюсь к "Лунная дорога"».

– «Лунная дорога»? – Сириус присвистнул. – Пафосно. Но чертовски эффективно.

Римус читал записку, и в его голове что-то щелкнуло. Этот наклон букв, эта холодная сдержанность в словах... Он вспомнил, как на прошлой неделе в Большом зале староста Слизерина, Уильям Милфорд, отчитывал первокурсника. Милфорд говорил тихо, почти ласково, но от его слов веяло таким ледяным спокойствием, что у окружающих мурашки бежали по коже. А еще у него были длинные, почти белые волосы и те самые зеленые глаза.

«Не может быть», – подумал Римус, но зерно сомнения уже проросло.

На следующий день, дождавшись, пока друзья увлекутся обсуждением новой тактики слежки за «Лисой-Любовью-Всего-Лайфа», Римус вытащил Карту Мародеров.

– Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, – прошептал он.

Его палец скользил по пергаменту, пока не замер у библиотеки. Точка с надписью «Уильям Милфорд» неподвижно застыла в дальнем углу, в секции редких трав.

Люпин нашел его там через десять минут. Милфорд сидел за столом, идеально прямой, с волосами, собранными в безупречный пучок. Перед ним лежала стопка фолиантов.

– Милфорд, – тихо позвал Римус.

Слизеринец медленно поднял голову. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине зеленых глаз промелькнуло узнавание.

– Люпин, – Уильям отложил перо. – Ты выглядишь... лучше, чем обычно в это время месяца. Зелье подействовало?

Римус сглотнул. Прямолинейность Милфорда обезоруживала.

– Значит, это действительно ты. Зачем? Мы ведь даже не друзья. Мы со Слизерином, мягко говоря, в контрах из-за ваших терок с Сириусом и Джеймсом.

Уильям закрыл книгу и посмотрел на Римуса долгим, тяжелым взглядом.

– Когда мне было десять, у меня был друг, – начал он, и его голос на мгновение дрогнул, став человечнее. – Он был оборотнем. Его убили соседи, когда узнали. Не за то, что он что-то сделал, а просто за то, кем он был. Он много рассказывал мне о боли. О том, как это — чувствовать, что ты теряешь себя.

Милфорд встал, собирая свои вещи.

– Я не ищу дружбы с Поттером или Блэком. Они невыносимы. Но ты... ты староста, Люпин. И ты не заслуживаешь того ада, который проходишь каждый месяц. «Лунная дорога» — это мой способ отдать долг тому мальчику.

– Я не скажу им, – пообещал Римус. – Они... они думают, что ты девушка. Влюбленная в меня.

На губах Милфорда заиграла тонкая, едва заметная усмешка.

– Пусть думают. Это избавит меня от лишних вопросов. Но если Блэк еще раз попробует подсыпать Икательные ириски Снейпу, я удвою дозу снотворного в твоем зелье, просто чтобы ты не слышал его воплей.

Римус вернулся в гостиную в странном смятении. Он смотрел на своих друзей, которые с азартом спорили, какого цвета платье будет у «Лисички» на Святочном балу, и чувствовал, как щеки начинают гореть.

– Представь, Лунатик, – Сириус развалился в кресле, закинув ноги на стол. – Она же явно красавица. Такая таинственная, заботливая. Может, она даже ждет от тебя какой-то... личной благодарности? Ну, знаешь, в романтическом смысле.

Перед глазами Римуса внезапно всплыл образ Милфорда. Не холодного старосты, а того, как он мог бы выглядеть в полумраке хижины. Тонкие пальцы, привыкшие к точным движениям при варке зелий, мягкие черты лица, которые он обычно скрывал за маской безразличия. И эти зеленые глаза, смотрящие прямо в душу.

В воображении Люпина картинка сложилась совершенно не так, как ожидал Сириус. Он представил, как Милфорд, с его вечно безупречной осанкой, прижимает его к стене в пустом коридоре, и вместо лекций о правилах школы шепчет что-то об ингредиентах «Лунной дороги», обжигая дыханием шею...

– Эй, Римус, ты чего? – голос Джеймса прозвучал как сквозь вату.

– У тебя кровь! – воскликнул Питер, указывая пальцем.

Римус коснулся лица и с ужасом обнаружил, что из носа действительно потекла тонкая струйка крови.

– Переутомление, – выдавил он, вскакивая с дивана. – После полнолуния... я пойду прилягу.

– Ого, – Сириус проводил его озадаченным взглядом. – Неужели наши фантазии о Лисичке так на него подействовали? Лунатик, ты же просто гигант мысли!

Римус почти бегом поднялся в спальню, мечтая только об одном: чтобы Милфорд никогда не узнал, о чем именно он только что подумал. Потому что смотреть в эти спокойные зеленые глаза на следующем собрании старост будет не просто стыдно — это будет настоящей пыткой. Хуже любого полнолуния.