аляшка

Солнце Южной Калифорнии медленно опускалось за горизонт, заливая номер отеля густым, как мед, золотистым светом. В Лос-Анджелесе стояла невыносимая духота, но здесь, на десятом этаже, кондиционер мерно гудел, создавая иллюзию покоя. Жан Моро стоял у панорамного окна, глядя на бесконечные потоки машин внизу. В его руках был стакан воды, но он к нему не прикасался.

Его пальцы — те самые, когда-то сломанные в «Гнезде» и теперь навсегда сохранившие едва заметную деформацию, — подрагивали. Жан сжал стекло сильнее, чувствуя, как холод передается коже. На его левой скуле темнела цифра «3». Клеймо, которое он больше не носил как приговор, но которое всё еще было частью его лица, его истории.

Дверь в ванную открылась, и в комнату вошел Джереми. Его волосы, обычно ярко-светлые из-за обесцвечивания, сейчас были влажными и казались темнее, обнажая карамельные корни. Он был в одних тренировочных штанах, и Жан невольно зацепился взглядом за россыпь веснушек на его плечах.

– Жан? – Джереми остановился, внимательно вглядываясь в напряженную спину Моро. – Ты всё еще там? В Эдгаре Аллане?

Жан медленно обернулся. Его серые глаза, обычно холодные и закрытые, сейчас казались непривычно растерянными. Он сделал глоток воды, чувствуя, как серебряный крестик Рене холодит грудь под тонкой тканью футболки.

– Я здесь, – ответил он на французском, прежде чем осознал это. – Je suis ici.

Джереми улыбнулся — той самой мягкой улыбкой с ямочками на щеках, которая поначалу так раздражала Жана своей искренностью. Нокс подошел ближе, сокращая дистанцию, но остановился в шаге, уважая невидимую границу, которую Жан выстраивал вокруг себя годами.

– Ты хорошо сегодня держался, – сказал Джереми, переходя на французский. Его произношение всё еще было немного угловатым, но он старался, специально ради Жана. – Пресс-конференция была тяжелой.

– Они смотрят на меня как на диковинного зверя, – Жан поставил стакан на тумбочку. – «Ворон», который выжил. Они ждут, когда я сорвусь.

– Пусть ждут, – Джереми сделал еще шаг. – Мы знаем правду. Ты — «Троянец». Ты дома.

Жан посмотрел на него сверху вниз. Он был выше Джереми почти на десять сантиметров, шире в плечах, мощнее, но в этот момент чувствовал себя хрупким, как та глина, из которой Кэт учила его лепить посуду. В «Гнезде» его тело принадлежало Рико, Морияма, экси. Оно было инструментом, оружием или боксерской грушей. Здесь, под взглядом карих глаз Джереми, оно впервые принадлежало ему самому.

– Почему ты это делаешь? – тихо спросил Жан. – Учишь мой язык. Терпишь мои кошмары. Защищаешь меня от Лукаса. Зачем тебе этот груз?

Джереми вздохнул, и его лицо на мгновение утратило привычную веселость. Он потянулся рукой к лицу Жана, но замер, ожидая разрешения. Жан не отстранился. Ладонь Джереми легла на его щеку, большой палец осторожно коснулся татуированной тройки.

– Потому что ты не груз, Жан, – прошептал Джереми. – Ты — лучшее, что случилось с этой командой. И со мной.

Жан закрыл глаза. Внутри него что-то надломилось — не с хрустом кости, а с тихим звуком тающего льда. Он подался вперед, утыкаясь лбом в плечо Джереми. Запах геля для душа и чего-то солнечного, свойственного только Ноксу, заполнил его легкие.

– Джереми, – выдохнул он, и это прозвучало как мольба.

– Я здесь, – отозвался тот, запуская пальцы в короткие, неровно остриженные волосы Жана, обходя чувствительное место у виска, где не хватало части скальпа. – Я никуда не уйду.

Жан отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Джереми в глаза. В этом взгляде не было приказа, не было требования. Только открытость, которая пугала Жана больше, чем любая угроза Рико. Он медленно наклонился и коснулся губ Джереми своими.

Поцелуй был осторожным, почти невесомым, но Джереми ответил на него с такой готовностью, что Жан почувствовал прилив жара. Он перехватил инициативу, его руки, привыкшие к тяжелой клюшке, теперь с неожиданной нежностью обхватили лицо Джереми.

– Ты уверен? – Жан прервал поцелуй, его голос охрип. – Я не хочу... я не умею быть «нормальным».

– Мне не нужен нормальный, – Джереми притянул его за ворот футболки обратно к себе. – Мне нужен ты. Весь ты.

Они переместились к кровати. Жан действовал медленно, словно каждый жест был частью священного ритуала. Он снял футболку, обнажая шрамы на ребрах и спине — карту его боли, которую он больше не хотел прятать. Джереми смотрел на него не с жалостью, а с восхищением, которое заставляло сердце Жана биться быстрее.

Когда они оказались на простынях, Жан навис над Джереми, упираясь руками по обе стороны от его головы. Его деформированные пальцы коснулись светлых волос Нокса, перебирая их.

– Я боюсь сломать тебя, – признался Жан, глядя на то, каким миниатюрным и хрупким кажется капитан под ним.

– Ты не сломаешь, – Джереми улыбнулся, и в его глазах вспыхнул озорной огонек, смешанный с искренним желанием. – Я крепче, чем кажется. К тому же, я тебе доверяю.

Это слово — «доверяю» — стало последним толчком. Жан начал целовать его шею, ключицы, спускаясь ниже к веснушчатым плечам. Джереми выгнулся навстречу, его дыхание сбилось, превращаясь в прерывистые вздохи. Он обхватил Жана ногами за талию, притягивая ближе, стирая последние барьеры между ними.

В движениях Жана не было грубости, которой его учили в «Гнезде». Была сила, уверенная и направленная, но она сочеталась с почти болезненной чуткостью. Он следил за каждым вздохом Джереми, за тем, как расширяются его зрачки, как пальцы Нокса впиваются в его плечи.

– Жан... – прошептал Джереми, запрокидывая голову. – Пожалуйста.

Моро вошел в него медленно, давая обоим привыкнуть к этому новому уровню близости. Джереми зажмурился, вцепившись в предплечья Жана, и издал тихий, сдавленный звук, который был больше похож на облегчение, чем на боль. Жан замер, вглядываясь в его лицо.

– Джереми?

– Всё хорошо, – Нокс открыл глаза, в которых стояли слезы удовольствия. – Не останавливайся. Боже, Жан...

И Жан не остановился. Он двигался в ритме, который они создавали вместе — не под диктовку тренера, не под свисток, а прислушиваясь к ударам собственных сердец. Это было похоже на танец на поле, только без клюшек и брони. Только кожа к коже, пот и сбивчивый шепот на двух языках.

Джереми под ним был воплощением жизни. Он отдавался Жану полностью, без остатка, позволяя Моро брать то, что ему было нужно, и отдавая взамен в стократ больше. Его пальцы гладили Жана по спине, очерчивая старые рубцы, словно пытаясь залечить их своим теплом.

– Ты мой, – выдохнул Жан, и это не было утверждением собственности, как у Морияма. Это было признание принадлежности. К этой команде, к этому человеку, к этой новой, пугающей свободе.

– Твой, – эхом отозвался Джереми, сжимая бедра Жана. – Всегда.

Когда пик накрыл их, Жан уткнулся лицом в изгиб шеи Джереми, сдерживая крик. Он чувствовал, как Джереми содрогается под ним, как его пальцы судорожно сжимают простыни. В этот момент мир за пределами номера отеля перестал существовать. Не было Рико, не было Кевина с его вечными требованиями, не было страха перед завтрашним днем.

Был только Джереми — теплый, живой и настоящий.

Спустя долгое время, когда их дыхание выровнялось, Жан не спешил отстраняться. Он лежал, накрыв Джереми своим телом, чувствуя, как бьется сердце Нокса о его грудную клетку.

– Ты в порядке? – негромко спросил Джереми, перебирая пальцами волосы на затылке Жана.

– Да, – Жан приподнялся на локтях, глядя на него. Лицо Джереми было расслабленным, на щеках горел румянец, а волосы окончательно спутались. – Я... я никогда не думал, что это может быть так.

– Как? – улыбнулся Джереми.

– Безопасно, – Жан произнес это слово так, словно оно было самым драгоценным в его лексиконе.

Джереми притянул его к себе для долгого, ленивого поцелуя.

– Привыкай, Моро. У нас впереди еще много времени.

Жан лег рядом, притягивая Джереми к своему боку. Тот сразу же уютно устроился, положив голову Жану на грудь. Жан посмотрел на свои руки — деформированные пальцы теперь бережно обнимали человека, который стал его якорем.

Он вспомнил, как Кэт учила его готовить, как Лайла заставляла его выбирать одежду, которая ему нравится, а не ту, что «положена». Он вспомнил, как Джереми часами сидел с ним над французскими глаголами, просто чтобы Жан мог услышать родную речь.

«Троянцы» не просто приняли его. Они дали ему голос.

– Завтра тренировка в девять, – пробормотал Джереми, уже засыпая.

– Я знаю, капитан, – Жан поцеловал его в макушку, вдыхая запах волос. – Я буду готов.

Он закрыл глаза, и впервые за долгие годы сон пришел к нему не как избавление от реальности, а как продолжение того покоя, который он наконец обрел. В темноте номера серебряный крестик на его шее тускло мерцал, но Жан знал: его настоящая защита сейчас спит у него на руках. И он сделает всё, чтобы этот свет больше никогда не погас.