...

В спальне шестого курса Гриффиндора стоял такой густой шум, что, казалось, сами стены башни подрагивали от возбуждения. Сириус Блэк, вальяжно развалившись на своей кровати с пологом, подбрасывал в воздух пустой флакон из-под зелья, который они с Джеймсом уже изучили вдоль и поперек.

– Говорю вам, это точно девчонка! – Сириус поймал флакон и победно взглянул на друзей. – Причем, судя по почерку, отличница. Вы видели эти завитушки? «Лунная дорога»... Романтично до тошноты. Римус, признавайся, кому ты разбил сердце своим болезненным видом и страданиями юного Вертера?

Джеймс Поттер, ероша свои и без того беспорядочные волосы, согласно кивнул:

– Блэк прав. Ни один парень не станет заморачиваться с названием зелья. «Зелье №4 от боли в суставах» — вот мужской подход. А тут — эстетика! И этот белый мех... Лунатик, она же явно тебя оберегает.

Римус Люпин сидел за своим столом, уткнувшись в учебник по Трансфигурации, хотя за последние десять минут не перевернул ни одной страницы. Кончики его ушей пылали пунцовым цветом. Он знал. О, Мерлин, он знал всё, и эта тайна жгла его изнутри сильнее, чем ликантропия.

Перед глазами стоял образ: не таинственная леди из Когтеврана с мягким сердцем, а Уильям Милфорд. Холодный, безупречный староста Слизерина. Тот самый, чьи платиновые волосы всегда были собраны в идеальный хвост, а взгляд зеленых глаз мог заморозить даже разбушевавшегося Пивза. Уильям, который на людях едва удостаивал Мародеров презрительным кивком, а ночью, в облике изящного белого лиса, приносил спасение в Визжащую хижину.

Их разговор в пустом коридоре неделю назад был коротким, но изменил всё. «Не смей говорить им, Люпин. Это не для них. И не для твоего тщеславия. Просто... я знаю, каково это — терять друзей из-за того, что мир считает болезнью». Голос Милфорда тогда звучал без привычного высокомерия — в нем была глухая, старая боль.

– Эй, Лунатик, ты нас вообще слышишь? – Сириус спрыгнул с кровати и подошел к другу, бесцеремонно захлопывая его учебник. – Мы тут обсуждаем стратегию. Если это Когтевранка, мы можем устроить проверку на уроках Зельеварения. Кто лучше всех варит сложные составы?

– Оставьте это, – глухо отозвался Римус, стараясь не смотреть Блэку в глаза. – Она... лиса... просила не искать её. Вы же читали записку.

– Ой, брось! – фыркнул Джеймс. – Женское «нет» — это скрытое «да, но постарайся получше». Представь, какой это подвиг! Пробираться к хижине, зная, что там оборотень и три незаконных анимага... Она же рискует собой ради тебя. Это любовь, Рими. Настоящая, самоотверженная, возможно, немного безумная.

Сириус хитро прищурился, обходя Римуса кругом, словно хищник.

– Интересно, а как она тебя благодарит в своих мечтах? – протянул он с характерной ухмылкой. – Ну, знаешь, эти нежные девичьи фантазии. Ты спасаешь её от тролля, она лечит твои раны... А потом, когда луна уходит, вы остаетесь вдвоем в этой пыльной хижине, и благодарность становится... более осязаемой.

Римус почувствовал, как в животе всё скрутилось в тугой узел. Воображение, подстегнутое словами Сириуса, предательски подсунуло картинку. Но вместо абстрактной девушки он увидел Уильяма.

Милфорд. В той самой пыльной хижине. Его строгий пучок распущен, длинные светлые волосы рассыпаны по плечам, словно шелк. Зеленые глаза смотрят не с презрением, а с той самой затаенной нежностью, которую Римус мельком видел у лиса. Белая рубашка расстегнута у горла... Милфорд медленно сокращает расстояние, его тонкие пальцы, привыкшие к точным движениям при варке зелий, касаются шрамов на лице Римуса...

– ...я уверен, она бы не отказалась от «личной благодарности» прямо там, на полу, среди опилок, – продолжал Сириус, входя в кураж. – Знаешь, такой страстный порыв, когда она прижимает тебя к стене, а ты, весь такой дикий и благодарный...

Римус почувствовал странный жар, прилив крови к лицу стал почти болезненным. В его голове картинка стала невыносимо четкой: холодные руки Уильяма, его обжигающее дыхание, контраст между его аристократичной бледностью и грубой обстановкой хижины. Образ Милфорда, который не просто «прижимает», а доминирует с той самой тихой властью, которой он обладал в гостиной Слизерина, заставил сердце Римуса пропустить удар.

– Римус? – голос Джеймса прозвучал как-то тревожно.

Люпин часто задышал. Он попытался сглотнуть, но горло пересохло. Мысль о том, что этот ледяной принц подземелий может быть таким... с ним...

– Ого, Лунатик, да ты поплыл! – захохотал Сириус. – Смотрите, он даже... Эй!

Внезапно Римус почувствовал что-то теплое и влажное над губой. Он машинально коснулся пальцами под носом и увидел на коже ярко-алые капли.

– У тебя кровь пошла! – воскликнул Питер, который до этого тихо грыз печенье в углу.

– Черт, – выдохнул Римус, хватая носовой платок. – Извините. Переутомление... полнолуние скоро, давление скачет.

– Давление, конечно, – Сириус подмигнул Джеймсу, хотя в его глазах промелькнуло беспокойство. – Видать, фантазии о таинственной лисичке оказались горячее, чем мы думали.

– Я пойду... умоюсь, – Римус почти выбежал из комнаты, прижимая платок к лицу.

В коридоре было прохладно, и это немного помогло. Он оперся спиной о холодную каменную стену и закрыл глаза. Боже, какой позор. Если бы Милфорд узнал, о чем думает староста Гриффиндора, слушая сальные шуточки Блэка, он бы, наверное, превратил его в слизняка. Или, что хуже, просто посмотрел бы с тем самым бесконечным презрением, которое Уильям припас для «неадекватных» студентов.

На следующее утро в Большом зале Римус старался не смотреть в сторону стола Слизерина. Но взгляд, словно притянутый магнитом, всё равно соскальзывал туда.

Уильям Милфорд сидел с идеально прямой спиной, изящно держа чашку чая. Рядом с ним Люциус Малфой что-то негромко читал в «Ежедневном пророке», но Уильям, казалось, не слушал его. Его взгляд был устремлен в пространство, холодный и отстраненный.

В какой-то момент Милфорд медленно повернул голову. Его зеленые глаза встретились с глазами Римуса.

Люпин замер, чувствуя, как завтрак встает комом в горле. Он ожидал, что Уильям тут же отвернется, но тот продолжал смотреть — спокойно, изучающе. Затем, едва заметно, уголок его губ дрогнул. Это не была улыбка, скорее признание факта: «Я знаю, что ты здесь, и я знаю, о чем ты молчишь».

– Милфорд сегодня особенно кислый, – проворчал Джеймс, проследив за взглядом друга. – Смотрит так, будто мы все — ингредиенты для его поганых зелий. И как он только стал старостой? Мать Тереза подземелий, ха!

Римус ничего не ответил. Он вспомнил маленькую записку, написанную тем самым «вычурным» почерком, и мягкую шерсть белого лиса под своими ладонями в ту ночь, когда боль отступила.

– Он не такой, каким кажется, Джеймс, – тихо произнес Римус.

– Да-да, мы знаем, ты у нас адвокат всех угнетенных, – отмахнулся Сириус. – Но вернемся к Лисе. Я тут подумал, может, нам стоит оставить ей ответную записку? Что-то вроде: «Прекрасная незнакомка, наш волк жаждет встречи в человеческом облике»?

– Не смейте, – голос Римуса прозвучал неожиданно твердо, почти стально. – Если вы это сделаете, я... я сожгу Карту.

Мародеры притихли, пораженные тоном друга. Римус редко прибегал к угрозам, а Карта была их общим святилищем.

– Ладно, ладно, полегче, – Сириус поднял руки в примирительном жесте. – Мы поняли. Тайная любовь должна оставаться тайной.

В этот момент Милфорд встал из-за стола. Его мантия плавно колыхнулась, когда он направился к выходу из зала. Проходя мимо гриффиндорского стола, он на секунду замедлил шаг. Никто, кроме Римуса, не заметил, как изящные пальцы слизеринца на мгновение коснулись края стола рядом с рукой Люпина.

– Староста Люпин, – негромко произнес Уильям, голос его был подобен хрусту первого льда. – Надеюсь, ваше здоровье в порядке? Вы выглядите... бледнее обычного.

– Всё хорошо, Милфорд, спасибо, – ответил Римус, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Рад слышать. Не хотелось бы, чтобы на следующем обходе старост вы свалились в обморок. Это было бы крайне... неэстетично.

Уильям проследовал дальше, оставив после себя едва уловимый аромат мяты и полыни.

– Слышали? – прошептал Джеймс, едва Милфорд скрылся за дверями. – Даже этот ледяной истукан заметил, что ты сам не свой. Рими, тебе точно нужно найти эту Лису. Она — твое единственное спасение от этого стресса.

Римус уткнулся в свою тарелку, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. Он знал, что «спасение» только что вышло из зала, и это спасение носило серебряно-зеленый галстук.

Вечером того же дня Римус сидел в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на эссе по Истории магии. Тишина зала нарушалась лишь скрипом перьев и шорохом страниц.

– Вы неправильно цитируете Урика Странного, Люпин, – раздался над ухом знакомый голос.

Римус вздрогнул. Уильям стоял рядом, держа в руках стопку книг. В библиотеке он выглядел еще более органично, чем в Большом зале — среди древних фолиантов его бледность казалась благородной, а аура спокойствия — почти магической.

– Милфорд, – Римус огляделся, проверяя, нет ли рядом друзей. – Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты. Учусь, – Уильям присел на край соседнего стола, небрежно отложив книги. – Хотя, судя по тому, что ты уже пять минут сверлишь взглядом одну и ту же строчку, учеба идет не очень успешно.

Римус вздохнул и отложил перо.

– Твои друзья... они невыносимы. Они строят теории. Сириус убежден, что Лиса — это влюбленная в меня когтевранка.

Уильям едва заметно фыркнул, и в его глазах промелькнула искра веселья.

– Когтевранка? Как примитивно. Блэк всегда отличался отсутствием воображения.

– Они хотят оставить записку в хижине, – продолжал Римус, понизив голос до шепота. – Я запретил им, но ты же знаешь их. Если они загорятся идеей, их не остановить.

Милфорд на мгновение нахмурился. Его пальцы машинально поправили манжету рубашки.

– Пусть пробуют. Лисы умеют запутывать следы лучше, чем собаки — нюхать. Но тебе стоит быть осторожнее, Римус. Твои реакции выдают тебя. Сегодня утром... ты выглядел так, будто увидел привидение. Или что-то более... смущающее.

Римус почувствовал, как к горлу подступает жар. Он вспомнил свои утренние фантазии и то, как у него пошла кровь из носа.

– Я просто... не привык врать им, – соврал он, отводя глаза.

– Ложь — это необходимая броня, – холодно заметил Уильям. – Особенно для таких, как мы. Если они узнают, что «Лиса» — это староста Слизерина, их мир рухнет. А мой... мой станет намного сложнее. Мне не нужны их благодарности, Люпин. И их дружба мне тоже не нужна.

– А что тебе нужно? – Римус посмотрел ему прямо в глаза. – Зачем ты это делаешь? Зелье «Лунная дорога»... это ведь огромный труд. Ты проводишь ночи над котлом ради человека, с которым спорил на первом курсе из-за Снейпа.

Уильям помолчал, глядя куда-то поверх головы Римуса. Его лицо на миг утратило маску высокомерия, став странно беззащитным.

– Я уже говорил. У меня был друг. Его звали Эдриан. Он был... таким же. Его не приняли, его боялись, и в итоге его не стало. Я не смог помочь ему. Тогда я был просто ребенком с палочкой, которую не умел держать. Сейчас... сейчас я умею больше.

Он резко встал, возвращая себе привычный холодный вид.

– Не ищи в этом скрытых смыслов, Гриффиндорец. Это просто алхимия и немного здравого смысла. Не позволяй своим друзьям испортить то, что работает.

Уильям уже развернулся, чтобы уйти, когда Римус внезапно произнес:

– Сириус сказал, что я должен отблагодарить Лису.

Милфорд замер. Он медленно повернулся вполоборота, его бровь вопросительно изогнулась.

– И как же, по мнению мистера Блэка, должна выглядеть эта благодарность?

Римус почувствовал, что идет по очень тонкому льду.

– Он... он предположил, что это должно быть что-то личное. В хижине. Когда луна уйдет.

Тишина между ними стала почти осязаемой. Римус видел, как расширились зрачки Уильяма, на мгновение поглотив зелень радужки. Слизеринец медленно подошел обратно к столу и наклонился к самому уху Римуса.

– Передай мистеру Блэку, – прошептал он, и его дыхание коснулось кожи Римуса, вызывая табун мурашек, – что лисы — существа гордые. Им не нужны подачки. Но...

Уильям сделал паузу, и Римусу показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

– ...но если волк будет вести себя прилично и перестанет заливать пол кровью из носа при каждой мысли о «незнакомке», возможно, лиса позволит ему... просто быть рядом. Без лишних слов.

Милфорд отстранился, в его глазах плясали чертенята, которых Римус никогда раньше не видел.

– Доброй ночи, староста Люпин. Постарайтесь не перетрудиться с Историей магии.

Уильям ушел, чеканя шаг, а Римус остался сидеть, глядя на пустую страницу пергамента. Он понимал, что теперь его жизнь стала еще сложнее. Потому что теперь, когда он закрывал глаза, он видел не просто белого лиса в лунном свете, а Уильяма Милфорда, чья холодность была лишь льдом, скрывающим очень глубокое и опасное пламя.

И это пламя, кажется, начинало согревать самого Римуса.

Вернувшись в гостиную Гриффиндора, он застал друзей за очередным спором. Сириус и Джеймс чертили на большом листе схему перемещений всех девушек старших курсов.

– О, Лунатик вернулся! – воскликнул Джеймс. – Слушай, мы тут вычислили, что Элис из Пуффендуя подозрительно часто берет книги по лечебным травам. Может, это она?

Римус прошел мимо них к лестнице в спальни, на ходу бросив:

– Это не она. И вообще, забудьте об этом. Я решил, что Лиса — это просто лесной дух Хогвартса.

– Дух с идеальным почерком? – донесся вслед хохот Сириуса. – Ну-ну, Рими! Мы всё равно узнаем правду!

«Нет, не узнаете», – подумал Римус, закрывая дверь спальни. В его кармане лежал маленький пустой флакон, который он незаметно забрал со стола Сириуса. На дне флакона еще сохранился едва уловимый аромат мяты и полыни — аромат его личной, слизеринской тайны.

Он лег в кровать, задернул полог и впервые за долгое время уснул с улыбкой на губах, зная, что следующая полная луна больше не пугает его так сильно. Ведь на «Лунной дороге» его теперь всегда будет ждать кто-то, кто понимает боль лучше, чем кто-либо другой.