...

Холодный октябрьский ветер завывал в щелях Гремучей ивы, пробираясь под кожу ледяными иглами. Внутри Визжащей хижины пахло старой пылью, гнилью и — острее всего — нарастающим, животным страхом. Римус Люпин, свернувшись калачиком на грязном полу, чувствовал, как кости начинают плавиться, готовясь к ужасающему перелому. Каждое полнолуние было адом, но это обещало быть особенно мучительным.

В тенях комнаты шевельнулись фигуры. Огромный черный пес преданно положил голову на лапы рядом с ним, олень тревожно переступил с ноги на ногу, а маленькая серая крыса замерла на балке. Мародеры были здесь. Его якоря. Его спасение.

И вдруг среди этого хаоса запахов появилось нечто иное. Тонкий, едва уловимый аромат морозной свежести и лесных трав.

В проеме двери, бесшумно ступая по битому стеклу, появилась белая лиса. Ее мех сиял в полумраке, словно она была соткана из лунного света. В зубах она сжимала небольшой кожаный сверток. Бродяга мгновенно вскочил, глухо зарычав, но лиса даже не вздрогнула. Она остановилась, глядя прямо на Римуса своими необычными, глубокими зелено-желтыми глазами.

В этом взгляде не было страха перед монстром. В нем читалось нечто такое, от чего у Римуса на мгновение перехватило дыхание: спокойное, почти материнское признание его боли. Лиса аккуратно положила сверток на пол, подтолкнула его носом в сторону Люпина и, бросив последний короткий взгляд на застывших анимагов, растворилась в ночной темноте так же внезапно, как и появилась.

На следующее утро в больничном крыле Римус чувствовал себя на удивление бодрым. Тело, конечно, ныло, но той разрывающей внутренности пустоты, которая обычно следовала за трансформацией, не было.

– Я говорю вам, это была какая-то лесная нимфа, не меньше! – Сириус Блэк расхаживал между кроватями, размахивая руками. – Вы видели, как она двигалась? Грация, стиль! И это зелье... мадам Помфри в шоке. Она сказала, что состав настолько сложный, что даже Слагхорн почесал бы затылок.

Джеймс Поттер, сидевший на краю кровати Римуса, вертел в руках пустой флакон из темного стекла.

– Записка тоже странная, – пробормотал он. – «Для облегчения теней». Почерк... боги, Сохатый, посмотри на эти завитушки. Это явно рука девушки. Причем такой, которая привыкла, чтобы ее слушались.

– И глаза, – добавил Римус тихим голосом. – У лисы были абсолютно человеческие зеленые глаза.

– Значит, так, – Сириус хлопнул в ладоши, – подведем итоги нашего расследования. Первое: она гений зельеварения. Второе: у нее почерк как у принцессы. Третье: она анимаг, причем незарегистрированный, раз мы ее раньше не видели. И четвертое... она явно влюблена в нашего Лунатика!

Римус густо покраснел и натянул одеяло до подбородка.

– Перестань, Сириус. С чего бы кому-то...

– А с того! – перебил Джеймс. – Кто еще попрется в полнолуние к оборотню, рискуя жизнью, чтобы просто оставить лекарство? Слизеринок вычеркиваем сразу — они скорее удавятся, чем сделают что-то бескорыстное. Это кто-то из наших или, может быть, с Когтеврана.

В это время в подземельях Хогвартса Уильям Милфорд, староста факультета Слизерин, сидел в общей гостиной, невозмутимо перелистывая страницы «Расширенного курса зельеварения». Его длинные светлые волосы были собраны в безупречный хвост, а на лице застыла маска вежливого безразличия.

– Уильям, ты слышал? – к нему подсел Люциус Малфой, поправляя манжеты. – Гриффиндорцы с самого утра носятся как ошпаренные. Говорят, у Люпина появилась таинственная покровительница.

Уильям медленно перевернул страницу, даже не подняв взгляда.

– Гриффиндорцы всегда находят повод для шума, Люциус. Тебе ли не знать.

– Говорят, она принесла ему редчайшее зелье, – продолжал Малфой, прищурившись. – Интересно, кто в этой школе способен на такое, кроме Северуса? Но Северус скорее подсыплет им яд, чем поможет.

– Возможно, у кого-то просто проснулась совесть, – холодно заметил Милфорд. – Хотя в этом замке совесть — товар дефицитный.

Он встал, закрыв книгу. Его движения были плавными, почти хищными. Проходя мимо группы первокурсников-слизеринцев, которые слишком громко спорили о домашнем задании, он просто положил руку на плечо одному из них. Мальчик тут же затих, почувствовав исходящую от старосты тихую, но неоспоримую силу.

– Тише, – мягко произнес Уильям. – Вы не в хлеву.

Он был «матерью» своего факультета. Он знал, у кого проблемы с трансфигурацией, кто не получил письма из дома и кто из старшекурсников пытается продать младшим сомнительные настойки. Он защищал своих, но делал это так, что никто не смел обвинить его в мягкости.

Через месяц ситуация повторилась. Лиса пришла раньше, оставив флакон на подоконнике Визжащей хижины еще до того, как туда явились Мародеры.

В спальне Гриффиндора той же ночью царил хаос. Четверка друзей склонилась над новой запиской.

– «Лунная дорога»? – прочитал Питер Петтигрю. – Она назвала так зелье?

– «Рецепт выведен лично мною», – процитировал Сириус, вырывая пергамент. – Ребята, это не просто девчонка. Это чертова королева зельеваров! Лунатик, признавайся, кому ты так сильно запал в душу?

Римус молчал. Он смотрел на изящные буквы и чувствовал странное беспокойство. Этот почерк... он видел его раньше. Не в любовных записках, а в отчетах старост. В списках дежурств.

На следующий день, дождавшись, пока друзья уйдут на тренировку по квиддичу, Римус достал Карту Мародеров. Его пальцы слегка дрожали.

– Торжественно клянусь, что замышляю только шалость, – прошептал он.

Карта расцвела чернильными линиями. Римус начал искать. Он просмотрел гостиную Гриффиндора, библиотеку, Большой зал... И вдруг его взгляд замер на астрономической башне.

«Уильям Милфорд».

Имя стояло в одиночестве. Римус вспомнил холодные зеленые глаза слизеринского старосты. Вспомнил, как тот всегда держался в стороне от издевательств Мародеров над Снейпом, глядя на них с таким выражением, будто они — досадная грязь на его ботинках. Но он также вспомнил, как Милфорд однажды помог первокурснику-полукровке, которого задирали свои же, сделав это так незаметно, что никто не понял, почему обидчики вдруг передумали.

Римус накинул мантию и отправился к башне.

Уильям стоял у парапета, подставив лицо холодному ветру. Его белые волосы казались серебряными в свете заходящего солнца.

– Ты пришел один, – не оборачиваясь, произнес Милфорд. Его голос был ровным, лишенным привычного высокомерия.

– Ты знал, что я приду? – Римус остановился в нескольких шагах.

– Я знал, что ты не такой глупый, как твои друзья, Люпин. Твоя проницательность — это и твое проклятие, и твое спасение.

Уильям повернулся. Его зеленые глаза смотрели прямо в душу, и Римус почувствовал, как внутри все сжимается.

– Зачем, Милфорд? Мы же... мы враги. Ну, или по крайней мере на разных сторонах.

– Вражда — это удел тех, у кого слишком много свободного времени, – Уильям сделал шаг вперед. – У меня был друг. Давно, еще до школы. Его укусили, когда нам было по семь. Его звали Томас. Его семья пыталась скрыть это, но... министерские ищейки нашли его. Они убили его во время трансформации, назвав это «устранением угрозы».

Римус вздрогнул. Боль в голосе Милфорда была почти осязаемой, несмотря на его ледяной тон.

– Я поклялся, что если встречу кого-то с такой же бедой, я не дам ему страдать так, как страдал Томас, – Уильям подошел вплотную. – Ты неплохой человек, Римус. Даже если ты водишься с идиотами.

– Но анимагия... это же незаконно.

– Для тебя — возможно, – на губах Милфорда промелькнула тень улыбки. – Я легальный анимаг с прошлого года. Директор в курсе. Но я предпочел бы, чтобы твои друзья продолжали считать меня высокомерным слизеринским снобом. Так проще всем.

– Я не скажу им, – твердо пообещал Римус. – Но... «Лунная дорога»? Это потрясающее название.

Уильям слегка склонил голову, принимая комплимент.

– Иди, Люпин. Твои друзья скоро начнут искать свою «таинственную леди». Постарайся не выглядеть слишком виноватым.

Вечером в гостиной Гриффиндора Сириус развалился в кресле, подбрасывая в воздух яблоко.

– Слушайте, а что если эта «Лиса» — это на самом деле какая-нибудь горячая семикурсница с Когтеврана? Представляете, Лунатик, она заходит в спальню, снимает свою мантию, а под ней...

– Сириус, замолчи! – Римус неожиданно для самого себя вспыхнул.

Перед глазами тут же встал образ Уильяма Милфорда. Но не того холодного старосты, а того, который стоял на башне. И вдруг воображение услужливо подсунуло другую картинку: те же светлые волосы, рассыпанные по подушке, и те же зеленые глаза, смотрящие с тем самым пониманием, но уже в совсем другой обстановке.

– Ого! – Джеймс присвистнул. – Посмотрите на него! Наш Лунатик вошел в раж.

– Да ладно тебе, Римус, – Сириус хитро прищурился. – Мы же понимаем. Такая забота... Она наверняка хочет, чтобы ты отблагодарил ее. Ну, знаешь, по-взрослому. Личная благодарность за личные услуги.

Римус почувствовал, как к лицу приливает жар. Он представил, как Милфорд — строгий, всегда застегнутый на все пуговицы — прижимает его к стене в темном коридоре, шепча на ухо рецепты зелий своим бархатным голосом.

– Прекратите... – выдавил он, чувствуя, как в носу становится странно мокро.

– Эй, Римус, у тебя кровь! – воскликнул Питер.

Действительно, на верхнюю губу упала красная капля. Римус схватился за платок, чувствуя себя самым последним грешником в Хогвартсе.

– Это... это просто давление, – пробормотал он, поспешно вставая. – Я пойду умоюсь.

Уходя под хохот друзей, он думал о том, что завтра на завтраке ему придется смотреть в глаза Уильяму Милфорду. И это будет самое тяжелое испытание в его жизни — тяжелее, чем любое полнолуние. Потому что теперь он знал, кто скрывается за белым мехом, и это знание обжигало сильнее, чем любое зелье.