Ты в моей власти

---

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно вязкая смола, обволакивающая мысли. Первым был запах. Затхлый, пыльный, с нотками сырости и чего-то металлического, как старая ржавчина. Потом пришла тяжесть в голове. Не просто похмельная боль, к которой он, чего уж греха таить, привык, а глухая, давящая пустота, будто из черепа выкачали все мысли, оставив только гул.

Александр Комолов с трудом разлепил веки. Потолок. Низкий, с облупившейся в углах штукатуркой и одинокой, тускло светящей лампочкой без плафона, заключенной в грубую проволочную сетку. Не его потолок. Не глянцевый натяжной в его шикарной квартире, не резной в загородном доме отчима. Это было что-то чужое, враждебное.

Он попытался сесть, и тут же его остановила резкая боль в запястьях и холод металла. Паника, до этого дремавшая где-то на периферии, ледяной змеей скользнула вдоль позвоночника. Он опустил взгляд. Руки. Его холеные руки с идеальным маникюром были заведены за голову и пристегнуты наручниками к металлическому изголовью старой панцирной кровати. Браслеты впивались в кожу при малейшем движении.

– Какого черта… – прохрипел он, но голос был чужим, слабым.

Комната была маленькой, почти пустой. Кроме кровати, на которой он лежал, в углу стоял шаткий деревянный стул. Окна не было, только голые стены, выкрашенные когда-то в унылый серо-зеленый цвет, теперь испещренные трещинами и грязными подтеками. Тяжелая металлическая дверь без ручки с его стороны. Подвал? Бункер?

Последнее, что он помнил, – это бар. Яркие огни, громкая музыка, вкус дорогого виски на языке. Он флиртовал с какой-то блондинкой… или брюнеткой? Память была рваной, как старая кинопленка. Он вышел на улицу покурить. Кто-то окликнул его по имени. Он обернулся… и все. Темнота.

Щелкнул замок. Тяжело, с металлическим скрежетом, который заставил Комолова вздрогнуть всем телом. Дверь медленно открылась, и в комнату вошел мужчина.

Высокий, крепко сложенный, одетый во все черное. Лицо его было совершенно невыразительным, как маска. Темные глаза смотрели холодно, безразлично, изучая его так, как энтомолог изучает жука, пришпиленного к картону. Ни злости, ни ненависти, ни даже интереса. Пустота. И эта пустота была страшнее любой ярости.

Инстинкты, отточенные годами жизни под крылом криминального авторитета, сработали мгновенно. Страх нужно было спрятать. Показать слабость – значит проиграть.

– Эй, мужик, это что за шутки? – Комолов постарался, чтобы его голос звучал как можно более уверенно и нагло, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Ты хоть знаешь, кто я? У тебя будут очень большие проблемы. Очень.

Мужчина не ответил. Он молча закрыл за собой дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор.

Паника снова начала поднимать голову. Комолов сглотнул.

– Слушай, что тебе нужно? Деньги? У меня с собой были… – он дернул руками, и наручники больно врезались в кожу. – В кармане пиджака. Телефон, часы… Все забирай. Карты тоже, я скажу пин-коды. Только сними это дерьмо с меня и выпусти. Мы просто забудем об этом, хорошо? Никто ничего не узнает.

Молчание. Мужчина сделал шаг к кровати. Потом еще один. Его движения были размеренными, неторопливыми, как у хищника, который знает, что жертве некуда бежать.

Комолов инстинктивно попытался отползти, извиваясь на скрипучей кровати. Но ползти было некуда. Спина уперлась в холодную стену, а руки, заведенные за голову, не давали сгруппироваться. Он был растянут, уязвим, беспомощен.

– Я сказал, не подходи! – крикнул он, и в голосе уже явно слышались истерические нотки. – Мой отчим… Акула… Он тебя в порошок сотрет! Он тебя из-под земли достанет!

Имя «Акула», обычно действовавшее на людей как заклинание, не произвело никакого эффекта. Мужчина подошел вплотную к кровати. Он не смотрел Комолову в глаза. Его взгляд был устремлен куда-то ниже, на его тело.

Александр забился, пытаясь высвободить руки, но это было бесполезно. Он только сильнее натер запястья до крови.

– Что тебе нужно?! Скажи!

Мужчина наклонился. Но не для того, чтобы заговорить. Он протянул руку и грубо, без всякой деликатности, схватил его за щиколотку. Его пальцы были как стальные тиски. Комолов вскрикнул от неожиданности и боли. Одним резким движением незнакомец потянул его ногу на себя, возвращая его тело в прежнее растянутое положение.

Из кармана куртки похититель достал еще одну пару наручников. Комолов с ужасом смотрел, как холодный металл приближается к его ноге.

– Нет… не надо… что ты делаешь?! – его голос сорвался на панический визг.

Щелчок. Теперь его правая нога была прикована к нижнему основанию кровати. Он дернулся – тщетно. Теперь он был распят на этой грязной койке, лишенный малейшей возможности защититься или хотя бы сжаться в комок.

– Что вы делаете?! – в голосе была уже не просто паника, а животный ужас.

Мужчина выпрямился. И положил руки ему на живот. Просто положил. Тяжелые, грубые ладони на тонкой ткани дорогой рубашки. От этого прикосновения Комолова будто ударило током. Он замер, перестав дышать. Руки незнакомца были теплыми, почти горячими, и этот контраст с холодным ужасом, сковавшим Александра, был почти невыносим.

Затем ладони медленно, неотвратимо поползли вверх, к груди. Они не мяли, не давили, просто скользили по телу, и это отстраненное, изучающее прикосновение было омерзительнее любого удара. Мужчина коснулся его груди через рубашку, и его пальцы легонько сжались на соске.

Комолова пробила дрожь отвращения и страха. Это было оно. То, о чем он догадался в тот самый миг, когда увидел пустые глаза похитителя. Это было не про деньги. Не про выкуп. Это было про унижение.

– Нет… – прошептал он, мотая головой из стороны в сторону, насколько позволяли наручники. – Нет, пожалуйста… не надо… только не это…

В этот момент он не был Александром Константиновичем Комоловым, пасынком всесильного Акулы, золотым мальчиком, привыкшим получать все, что захочет. Он был просто испуганным до смерти мужчиной, прикованным к кровати в грязном подвале, во власти безмолвного чудовища. Все его высокомерие, вся его напускная бравада слетели, как шелуха. Остался только липкий, первобытный страх.

– Умоляю… – всхлипнул он. – Возьми что хочешь… машину… квартиру… только не трогай меня…

Мужчина, казалось, не слышал его. Или ему было все равно. Он начал расстегивать пуговицы на его рубашке. Одну за другой. Медленно, монотонно, с пугающей методичностью. Щелк. Щелк. Щелк. Каждый щелчок отдавался в голове Комолова похоронным звоном.

Он снова забился в наручниках, уже не заботясь о боли. Рвал кожу на запястьях и лодыжке, извивался, как пойманная рыба.

– НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, СУКА! – заорал он, переходя на крик. – Я ТЕБЯ УБЬЮ! СЛЫШИШЬ?! Я ТЕБЯ НАЙДУ И УБЬЮ!

Крик захлебнулся рыданием. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с грязью и потом на щеках. Он плакал и умолял, перескакивая с угроз на мольбы, теряя остатки самообладания.

Незнакомец закончил с рубашкой и так же неторопливо распахнул ее, обнажая его грудь и живот. Потом его руки переместились к пряжке ремня.

– Нет! Нет! Нет! – Комолов затряс головой, уже не разбирая слов. Это был просто животный скулеж, полный отчаяния.

Ремень был расстегнут. Молния на дорогих джинсах поползла вниз со звуком, который показался громче выстрела. Грубая рука скользнула под ткань боксеров, и Комолов закричал. Пронзительно, тонко, как ребенок.

Это было хуже, чем он мог себе представить. Хуже боли, хуже смерти. Это было тотальное, абсолютное уничтожение его личности. Его превращали в вещь, в объект, в кусок мяса.

Джинсы и белье стащили вниз, к прикованной ноге, оставляя его полностью обнаженным от пояса и ниже. Холодный воздух подвала коснулся кожи, заставляя дрожать еще сильнее. Он лежал, распятый и беззащитный, под безразличным взглядом своего мучителя. Слезы текли не переставая, он что-то бессвязно бормотал, уже не понимая, что говорит.

Мужчина отошел к стулу и вернулся с маленьким флаконом в руке. Открутил крышку. Комолов зажмурился, ожидая удара, ножа, чего угодно. Но вместо этого он почувствовал, как на него вылили что-то холодное и скользкое. Гель. Смазка.

Осознание того, что сейчас произойдет, было последним ударом. Он закричал снова, но крик был уже беззвучным, из горла вырывался только сиплый хрип. Легкие горели.

Мучитель раздвинул его ноги, насколько позволяли оковы. Комолов почувствовал прикосновение пальцев. Сначала одного, потом второго. Они были грубыми, нетерпеливыми.

Боль была резкой, рвущей. Не такой, как от удара. Другой. Грязной, унизительной. Она пронзила его насквозь, заставляя выгнуться дугой, но наручники не дали этого сделать, и тело только забилось в агонии.

Это не было похоже на то, что показывают в кино. Не было страсти, не было ярости. Была только холодная, механическая процедура. Его не опустили, как он боялся. Его просто трахали. Пальцами. Грубо, глубоко, без всякой прелюдии, без намека на заботу. Движения были ритмичными, безжалостными, и с каждым толчком боль становилась все сильнее, смешиваясь с волнами отвращения и стыда, которые захлестывали его.

Он стонал, давился слезами. Каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Он пытался оттолкнуть эту боль, это унижение, но оно было внутри него, разрывало его, оскверняло. Он чувствовал, как что-то ломается в нем. Не кости, не плоть. Что-то гораздо более важное. Его гордость. Его воля. Его «я».

В какой-то момент боль стала настолько всепоглощающей, что реальность начала расплываться. Тусклая лампочка над головой превратилась в размытое пятно. Скрип кровати, его собственные всхлипы, тяжелое дыхание мучителя – все это слилось в один монотонный, сводящий с ума гул.

Он уже не сопротивлялся. Просто лежал, обмякнув, и позволял этому происходить. Слезы все еще текли по вискам, капая на грязную подушку, но криков больше не было. Только тихие, жалкие стоны, которые он уже не мог контролировать.

Это казалось вечностью. Целой жизнью, полной боли и унижения.

А потом все прекратилось. Так же внезапно, как и началось.

Пальцы вышли из него, оставив после себя ощущение пустоты, липкости и тупой, ноющей боли. Мужчина выпрямился. Комолов не смотрел на него. Он лежал, уставившись в потолок невидящим взглядом. Тело била мелкая дрожь. Он чувствовал себя грязным, сломанным, опустошенным.

Он слышал, как мужчина подошел к стулу, как что-то шуршит. Наверное, он вытирает руки. Потом шаги направились к двери. Комолов замер в ожидании. Сейчас он уйдет. Он оставит его в покое. Хоть на время.

Дверь открылась. Мужчина вышел. И закрыл ее за собой.

Щелкнул замок.

И наступила тишина.

Оглушающая, давящая тишина, нарушаемая только его собственным прерывистым дыханием и тихим капаньем слез.

Первые несколько минут он просто лежал неподвижно, пытаясь осознать, что произошло. Но мозг отказывался работать. Он был в шоке, в оцепенении. Боль в теле была ничем по сравнению с болью внутри. Его будто вывернули наизнанку, растоптали и выбросили.

Потом пришла волна тошноты. Он с трудом повернул голову набок, и его вырвало прямо на кровать. Желчь и остатки виски. Тело содрогалось в конвульсиях, но он был слишком слаб, чтобы это контролировать.

Когда приступ прошел, он остался лежать в собственной грязи, дрожа от холода и отвращения. Ноги были разведены, правая все так же прикована к кровати. Он был полуголый, липкий, униженный.

Это только начало.

Фраза, которую он сам себе когда-то сказал, эхом пронеслась в голове. Нет, это сказал не он. Это было в глазах того человека. В его методичных, безжалостных действиях. Это не было просто изнасилованием ради удовлетворения похоти. Это было послание. Демонстрация. И она была адресована не ему. Она была адресована Акуле.

А он, Александр Комолов, был всего лишь инструментом. Говорящей головой. Мальчиком для битья.

От этой мысли стало еще хуже. Его использовали. Использовали, чтобы добраться до отчима. Вся его жизнь, все его положение, все, чем он так кичился, – все это стало причиной его нынешнего кошмара. Его имя, его статус – это не щит, а мишень. И сегодня пуля попала точно в цель.

Сколько он так пролежал, он не знал. Минуты сливались в часы. Тусклая лампочка не давала понять, день сейчас или ночь. Он то проваливался в тяжелое, липкое забытье, то снова приходил в себя от очередной волны боли или страха.

Он думал о Рыжове. Странно, но мысль об этом «условном менте», которого он презирал и побаивался одновременно, почему-то приносила обрывок, тень чего-то похожего на надежду. Рыжов бы не стал так лежать. Рыжов бы боролся. Рыжов бы нашел выход. Но он не Рыжов. Он – избалованный пасынок бандита, который сейчас лежит в луже собственной рвоты, сломленный и уничтоженный.

Он думал об отчиме. Представлял его лицо, когда тот узнает. Будет ли там ярость? Да, несомненно. Но будет ли там что-то еще? Сочувствие? Жалость? Или только досада от того, что враги нанесли удар по его слабому месту, по его репутации? Он всегда был для Акулы скорее дорогим аксессуаром, показателем статуса, чем настоящим сыном. И сейчас этот аксессуар безнадежно испортили.

Время тянулось, как расплавленный свинец. Боль в заднем проходе из острой превратилась в тупую, ноющую, постоянную. Запястья и лодыжка горели огнем. Он хотел пить. Горло пересохло так, что было больно глотать слюну.

Он уже начал думать, что о нем просто забыли. Что он так и умрет здесь, от жажды и унижения, прикованный к этой проклятой кровати. Эта мысль была одновременно и ужасающей, и почему-то успокаивающей. Конец страданиям.

Но его страдания только начинались.

Снова щелкнул замок.

Сердце Комолова пропустило удар и забилось с бешеной скоростью. Он зажмурился, не желая видеть своего мучителя. Он не сможет вынести этого снова. Не сможет.

Дверь открылась. Шаги. Те же самые, размеренные, тяжелые. Они приблизились к кровати и замерли. Александр не открывал глаз. Он весь сжался в ожидании нового прикосновения, новой боли.

Но прикосновения не последовало. Вместо этого он услышал тихий звук. Щелчок. Будто что-то включили.

Он с трудом заставил себя разлепить веки.

Мужчина стоял рядом. В его руке был телефон. Он держал его так, чтобы в кадр попадал Комолов. Маленький красный огонек в углу экрана горел ровно и зловеще. Идет запись.

– Что… что вы делаете? – прохрипел Александр.

Мужчина впервые за все это время заговорил. Его голос был таким же безликим и пустым, как и его взгляд. Низкий, ровный, без малейших интонаций.

– Ты передашь сообщение своему отчиму.

Комолов смотрел на него, ничего не понимая. Какое сообщение?

– Смотри в камеру, – приказал голос.

Александр инстинктивно перевел взгляд на объектив телефона. Он видел свое отражение на темном экране. Бледное, измученное лицо, спутанные волосы, безумные глаза. Он видел свою обнаженную грудь, расстегнутую рубашку. Он лежал в унизительной позе, беспомощный и сломленный. И эта тварь записывала все на видео.

Волна ярости, смешанной с отчаянием, придала ему сил.

– Пошел ты… – прошипел он. – Ничего я не буду делать. Убей меня. Давай.

Мужчина не отреагировал на его выпад. Он просто опустил телефон и протянул руку к его свободной, левой ноге. Его пальцы снова сомкнулись на щиколотке.

– Нет! – закричал Комолов, предчувствуя, что сейчас будет.

Мучитель не стал доставать наручники. Он просто с силой вывернул его ногу в сторону, надавливая на колено. Сустав пронзила острая, невыносимая боль. Комолов заорал, выгибаясь на кровати.

– Я сделаю! Сделаю! – закричал он сквозь слезы боли. – Перестань! Пожалуйста!

Хватка ослабла. Боль отступила, оставив после себя пульсирующее эхо. Мужчина снова поднял телефон.

– Смотри в камеру, – повторил он своим монотонным голосом.

Комолов, всхлипывая и дрожа, уставился в черный глазок объектива. Он чувствовал себя актером в самом страшном фильме ужасов в своей жизни.

– Повторяй за мной, – приказал мужчина. – «Привет, папа».

Александр замер. Папа. Он никогда не называл Акулу папой. Только по имени-отчеству. Или «отчим». Это слово, произнесенное в такой обстановке, было еще одним унижением.

– Говори, – голос мучителя стал жестче.

Комолов сглотнул. Слезы текли по щекам.

– Привет… папа… – выдавил он из себя. Голос был жалким, дрожащим.

– «Я тут немного развлекаюсь», – продолжил диктовать незнакомец.

Комолов затряс головой. Нет. Он не может этого сказать. Не может.

Мужчина снова опустил телефон. Комолов зажмурился, готовясь к новой вспышке боли. Но тот не стал трогать его ногу. Вместо этого он снова вылил на него холодную, липкую смазку.

– НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Я ВСЕ СКАЖУ! ВСЕ, ЧТО ХОЧЕШЬ!

Мужчина замер. Поднял телефон.

– «Я тут немного развлекаюсь», – безэмоционально повторил он.

Комолов зарыдал в голос. Это был выбор без выбора. Либо произнести эти унизительные слова на камеру, либо снова пережить тот кошмар. Он выбрал слова.

– Я… я тут… немного… развлекаюсь, – прошептал он, давясь рыданиями. Каждое слово было как раскаленный гвоздь, вбитый ему в горло.

– «Твои старые друзья просили передать тебе привет».

– Твои… старые друзья… просили передать тебе привет.

– «Они говорят, что ты заигрался».

– Они говорят… что ты заигрался…

– «И что пора платить по счетам».

– …пора платить по счетам…

– «А это…» – мужчина сделал паузу, обводя телефоном тело Комолова, его унизительную позу, следы насилия. – «…это только первый взнос».

Комолов закрыл глаза, повторяя последнюю фразу как в бреду. Он больше не мог. Душа была пуста. Он был сломан. Окончательно.

– «И еще кое-что, папа…» – продолжил мучитель. – «Им очень понравилось. Они сказали, что я хороший мальчик».

От этих слов у Комолова остановилось дыхание. Нет. Нет, это слишком. Этого он не скажет. Никогда. Это была последняя черта, за которой – полное небытие.

Он молча мотал головой, слезы текли ручьями.

Мужчина смотрел на него несколько секунд. Потом медленно опустил телефон.

– Ты скажешь это.

– Нет… – прошептал Комолов.

Незнакомец убрал телефон в карман. И снова потянулся к флакону со смазкой. Но на этот раз он не стал выливать ее на Комолова. Он вылил ее на свою руку. Обильно.

Комолов смотрел на это с ужасом, который был сильнее всего, что он испытывал до сих пор. Он понял. Он понял, что будет дальше. Пальцы были только началом. Прелюдией.

– Я скажу! – закричал он, срывая голос. – Я все скажу! Пожалуйста!

Мужчина замер. Его лицо оставалось бесстрастным. Он медленно, очень медленно поднял руку, измазанную гелем, и показал ее Комолову. Потом так же медленно сжал ее в кулак.

И снова достал телефон.

– Последний шанс, золотой мальчик, – произнес он, и в его голосе впервые проскользнула едва уловимая нотка… предвкушения? – Скажи папочке, какой ты хороший мальчик. Скажи, как тебе понравилось.