Ююю

В воздухе над Илин стоял тяжелый, удушливый запах сырости и гнили. Гора Луанцзан, казалось, дышала в спину каждому, кто осмеливался подойти к ее подножию, обдавая ледяным дыханием смерти. Но для Вэй Усяня этот холод давно стал привычным. Он был частью его самого, просочившись под кожу вместе с темной энергией, которая теперь заменяла ему золотое ядро.

Он шел по узкой улочке городка, придерживая полы своих черных одежд. Его походка изменилась: исчезла былая легкость, прыгучесть, сменившись осторожной, почти крадущейся поступью. Вэй Усянь чувствовал себя разбитым кувшином, который наспех склеили плохим клеем — снаружи вроде бы цел, но внутри всё дрожит от малейшего сквозняка.

Хуже всего был запах.

Вэй Усянь всегда ненавидел свою природу. Быть омегой в мире заклинателей означало добровольно отказаться от меча, от славы, от права защищать тех, кого любишь. Он годами пил горькие подавители, обжигал горло настоями, которые превращали его естественный аромат в нечто неразличимое, пыльное, похожее на запах старых свитков. Он смеялся громче всех, пил больше всех и сражался яростнее всех, лишь бы никто не заподозрил, что под красной лентой бьется сердце того, кому суждено быть лишь «сосудом».

Судьба посмеялась над ним. Клан Вэнь не просто разрушил его дом. Они осквернили саму его суть.

Воспоминания о тех днях в темнице Цишань Вэнь накатывали волнами тошноты. Смех надсмотрщиков, грубые руки, запах сотен чужих, агрессивных альф, которые брали его тело снова и снова, наслаждаясь тем, как ломается гордость «первого ученика Юньмэн Цзян». А потом — бездна. Черная гора, куда его сбросили, как ненужный мусор, уверенные, что смерть заберет его остатки.

Но он выжил. И теперь он нес в себе плод этого кошмара.

Вэй Усянь остановился у лавки с вином, чувствуя, как внутри что-то тяжело перекатывается. Его срок был еще невелик, живот почти не выделялся под просторными одеждами, но его собственное чутье омеги, обострившееся до предела, кричало о переменах. Он пах не лотосами, не вином и даже не тьмой. Он пах... ими. Смесью десятков чужих меток, которые въелись в его естество, и едва уловимой, сладковатой нотой новой жизни, зародившейся в грязи.

– Вэй Ин.

Голос прозвучал как удар грома в ясный день. Вэй Усянь застыл, не смея обернуться. Этот голос он узнал бы из тысячи, даже если бы его слух заполнили крики всех призраков Луанцзан.

Лань Ванцзи.

Ханьгуан-цзюнь стоял в нескольких шагах, безупречный, как выточенная из нефрита статуя. Его белые одежды сияли чистотой, резко контрастируя с серостью Илин. Лицо оставалось бесстрастным, но в светлых глазах застыло нечто, чего Вэй Усянь не мог разобрать — тревога? Гнев?

Вэй Усянь медленно обернулся, натягивая на лицо привычную маску дерзкой усмешки, которая теперь казалась ему самому треснувшей маской.

– Лань Чжань! Какая встреча. Неужели Гусу Лань решили расширить свои владения до самой свалки мертвецов?

Лань Ванцзи не ответил. Он сделал шаг вперед, и Вэй Усянь инстинктивно отпрянул, прикрывая живот рукой, якобы поправляя пояс.

В этот момент ветер переменился.

Лань Ванцзи замер. Его ноздри дрогнули. Как альфа исключительной силы и чистоты, он обладал обонянием, которое невозможно было обмануть. До этого момента он видел перед собой Вэй Ина — отступника, выбравшего темный путь, человека, который перестал носить меч и начал источать ауру смерти.

Но сейчас... сейчас до него донесся запах.

Это был не просто запах омеги. Это был хаос. От Вэй Усяня разило чужими альфами — их было так много, их следы были такими глубокими и грязными, что воздух вокруг него казался липким. И сквозь этот слой скверны пробивался отчетливый, ни с чем не сравнимый аромат «гнезда». Запах беременности.

Лицо Лань Ванцзи побледнело. Его пальцы, лежащие на рукояти Бичэня, побелели от напряжения. В его глазах отразилось такое острое отвращение и боль, что Вэй Усянь почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

– Вэй Ин, – голос Лань Ванцзи стал ледяным, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Что это?

Вэй Усянь заставил себя рассмеяться, хотя в горле стоял ком.

– О чем ты, Лань Чжань? Ты выглядишь так, будто увидел призрака. Хотя здесь их предостаточно.

– Твой запах, – Лань Ванцзи сделал еще шаг, его аура альфы непроизвольно вспыхнула, подавляя, требуя ответа. – Ты... с кем ты был?

Вэй Усянь почувствовал, как внутри него всё сжимается. Он знал, что видит Лань Чжань. Безупречный Ханьгуан-цзюнь, который никогда не нарушил ни одного правила, видел перед собой падшего омегу, который не просто связался с тьмой, но и, судя по запаху, предавался распутству с целым легионом мужчин.

– Какое тебе дело, второй молодой господин Лань? – Вэй Усянь прислонился к стене, стараясь выглядеть расслабленным. – Я теперь живу по своим правилам. Юньмэн далеко, Гусу еще дальше. Если я решил немного развлечься... разве это запрещено твоими тремя тысячами правил?

– Развлечься? – Лань Ванцзи почти выплюнул это слово. Его взгляд упал на руки Вэй Усяня, которые всё еще защитно прикрывали низ живота. – Ты носишь ребенка. И ты пахнешь... как...

Он не смог договорить. Слово «шлюха» не могло сорваться с губ Лань Ванцзи, но оно буквально висело в воздухе, осязаемое и острое, как лезвие меча. В его представлении картина была ясной: Вэй Усянь, лишившись поддержки клана, опустился на самое дно, продавая себя или просто отдаваясь любому встречному, забыв о чести и достоинстве.

– Как кто, Лань Чжань? Договаривай, – Вэй Усянь прищурился, чувствуя, как к глазам подступают жгучие слезы, которые он ни за что не прольет. – Пахну как тот, кто тебе противен? Так не смотри. Уходи в свой облачный замок и забудь, что когда-то знал меня.

– Ты омега, – тихо сказал Лань Ванцзи, и в этом было столько горечи, будто он оплакивал покойника. – Ты всё это время лгал.

– Лгал, – легко согласился Вэй Усянь. – И что с того? Мир заклинателей не место для омег. Ты бы первый выгнал меня из Облачных Глубин, узнай ты правду тогда.

– Я бы... – Лань Ванцзи осекся. Он хотел сказать «я бы защитил тебя», но слова застряли в горле. Как защищать того, кто добровольно бросился в грязь? – Как ты мог так опуститься? Столько альф... Вэй Ин, неужели Тёмный путь настолько развратил твою душу, что ты потерял всякий стыд?

Вэй Усянь почувствовал, как в груди что-то лопнуло. Ярость, холодная и черная, как воды подземной реки, затопила его. Лань Ванцзи не знал. Он не видел тех подвалов. Он не слышал хруста собственных костей, когда его бросали на солому. Он видел только результат — «испорченного» омегу.

– Да, Лань Чжань, – прошипел Вэй Усянь, делая резкий шаг навстречу. – Я потерял стыд. Я потерял всё. Тебе нравится запах? Это запах моей новой жизни. Здесь, в Илин, никто не читает нотаций. Здесь каждый берет то, что хочет. Хочешь тоже попробовать? Или твоя чистота не позволяет тебе прикасаться к такому, как я?

Лань Ванцзи отшатнулся, словно его ударили. Его лицо превратилось в маску ледяного презрения, за которой скрывалось глубокое, кровоточащее разочарование.

– Ты не тот Вэй Ин, которого я знал.

– Того Вэй Ина больше нет, – Вэй Усянь резко отвернулся, чувствуя, как ребенок внутри отозвался тянущей болью на его гнев. – Он умер на горе Луанцзан. Оставь меня в покое, Ханьгуан-цзюнь. Иди проповедуй мораль тем, кому еще есть что терять.

– Ты совершаешь ошибку, – голос Лань Ванцзи дрогнул. – Этот ребенок... чьим бы он ни был... он не выживет в этой тьме. И ты тоже.

– Это не твоя забота! – выкрикнул Вэй Усянь, не оборачиваясь. – Убирайся!

Он слышал, как за его спиной Лань Ванцзи еще долго стоял неподвижно. Он чувствовал его тяжелый, чистый аромат сандала, который теперь казался ему самым болезненным ядом на свете. А потом раздался тихий звон Бичэня, убираемого в ножны, и звук удаляющихся шагов.

Когда всё стихло, Вэй Усянь сполз по стене на землю. Его плечи затряслись в беззвучном смехе, который быстро перешел в хриплые рыдания. Он прижал ладони к животу, чувствуя, как внутри теплится жизнь — плод насилия, боли и позора.

– Ничего, – прошептал он в пустоту, глотая соленые слезы. – Ничего, маленький А-Юань... или как бы я тебя ни назвал. Мы справимся. Даже если весь мир, даже если он считает нас грязью.

Над Илин сгущались сумерки, и тени горы Луанцзан медленно поглощали одинокую фигуру в черном, скрывая от мира его тайну и его невыносимую, тихую боль.

---

Лань Ванцзи шел прочь, не разбирая дороги. В его голове набатом билось одно слово: «Почему?».

Он помнил Вэй Ина в Облачных Глубинах — сияющего, невыносимого, яркого, как летнее солнце. Он любил его — тайно, мучительно, отрицая это даже перед самим собой. Он представлял их будущее, даже когда Вэй Ин начал практиковать путь тьмы, он надеялся вернуть его, очистить, спасти.

Но то, что он увидел сегодня...

Запах десятков альф. Запах семени и пота, смешанный с ароматом беременности. В представлении Лань Ванцзи, воспитанного на строжайших канонах целомудрия, это могло означать только одно. Вэй Усянь пустился во все тяжкие. Он стал тем, кого в Гусу называли «падшим существом».

«Как он мог?» — думал Лань Ванцзи, и его сердце обливалось кровью. — «Неужели он настолько ненавидит себя? Или он настолько жаждал силы, что продал свое тело за возможность повелевать мертвецами?»

Он не мог знать правды. Он не мог учуять запах принуждения, потому что для него сама мысль о том, что кто-то мог совершить подобное насилие над заклинателем такого уровня, казалась невозможной. Он видел лишь добровольное падение.

Лань Ванцзи остановился у края леса и посмотрел на свои руки. Они дрожали.

– Вэй Ин... – прошептал он, и в этом имени было столько отчаяния, что птицы взлетели с окрестных деревьев.

Он решил, что вернется в Гусу. Он закроется в медитации. Он постарается выжечь из памяти этот липкий, грязный запах, который теперь преследовал его. Но где-то в глубине души он знал: что бы ни натворил Вэй Усянь, какой бы «шлюхой» он ни стал в глазах мира и самого Лань Ванцзи, он никогда не сможет перестать искать способ вытащить его из этой бездны. Даже если эта бездна теперь пахла чужими мужчинами и новой, неправильной жизнью.

А в Илин, в ветхой хижине на склоне проклятой горы, Вэй Усянь зажег единственную свечу. Он достал кусок ткани и начал шить маленькую распашонку, криво протыкая ткань иглой. Его пальцы были в мозолях от струн Чэньцин, его душа была в шрамах от предательства жизни, но он продолжал шить.

– Мы будем жить, – сказал он темноте. – Назло всем праведникам. Назло всем кланам.

Тьма в углу комнаты шевельнулась, словно соглашаясь, и холодный ветер с Луанцзан задул свечу, оставляя омегу в полном одиночестве с его горем и его единственной надеждой.