Ммм

Над Илинским надзорьем сгущались сумерки, пропитанные тяжелым запахом гари и гниющих отбросов. Война, которую позже назовут Аннигиляцией Солнца, выжгла всё живое, оставив после себя лишь руины и страх. Лань Ванцзи шел по главной улице, и каждый его шаг казался выверенным ударом метронома. Белоснежные одежды Ханьгуан-цзюня, вопреки всему, оставались безупречными, словно сама грязь этого мира не смела коснуться его праведного облика.

Он искал информацию. Но сердце, которое он так старательно учил спокойствию в Облачных Глубинах, предательски сжималось при каждом упоминании Юньмэна. Три месяца. Три месяца прошло с тех пор, как Вэй Ин исчез, сброшенный, по слухам, в бездну Луаньцзан.

Ванцзи не верил в его смерть. Он не мог позволить себе в это поверить.

Внезапно резкий порыв ветра донес до него странную смесь ароматов. Запах темной энергии, едкий и холодный, переплетался с чем-то до боли знакомым — лотосами Юньмэна, но теперь они казались увядшими, тонущими в стоячей воде. И над всем этим доминировал тяжелый, удушливый шлейф чужих альф.

Запах был настолько густым, что Ванцзи невольно поморщился. Это был запах метки, оставленной грубо, многократно, словно стая псов клеймила свою добычу. Но среди этого хаоса пробивалась еще одна нота — едва уловимый, молочно-сладкий аромат формирующейся жизни.

Беременность.

Лань Ванцзи замер. Его рука сжала рукоять Бичэня так сильно, что побелели костяшки пальцев. Впереди, у входа в небольшую чайную лавку, стояла фигура в черных одеждах.

Человек обернулся. Это был он.

Вэй Усянь выглядел иначе. Исчезла та беззаботная легкость, что всегда окружала его, словно ореол. Лицо осунулось, кожа приобрела мертвенную бледность, а глаза, когда-то искрившиеся смехом, теперь горели пугающим алым огнем. Но самым страшным было не это.

Его свободные черные одежды не могли скрыть изменившихся очертаний тела. Живот, уже отчетливо округлившийся, казался чем-то инородным на этом исхудавшем юноше.

– Вэй Ин, – голос Лань Ванцзи прозвучал как надтреснутый колокол.

Вэй Усянь вздрогнул, но тут же расплылся в улыбке — кривой, надломленной, лишенной прежнего тепла. Он небрежно оперся на черную флейту, украшенную кроваво-красной кистью.

– О, Ханьгуан-цзюнь! Какая встреча, – он сделал шаг навстречу, и Лань Ванцзи непроизвольно отступил.

Запах ударил в нос с новой силой. Теперь, находясь так близко, Лань Ванцзи чувствовал всё. Он чувствовал, что Вэй Ин — омега. Тайна, которую тот хранил годами, теперь была выставлена напоказ самым постыдным образом. Но хуже всего было осознание: этот запах альф... их было много. Псы клана Вэнь оставили на нем свой след, глубокий и нестираемый.

Гнев, холодный и колючий, затопил сознание Лань Ванцзи. Он всегда считал Вэй Ина человеком чести, пусть и легкомысленным. Но видеть его сейчас таким — пропитанным чужими семенами, с плодом в чреве, рожденным от врагов, и при этом использующим темную энергию...

– Ты... – Лань Ванцзи не мог подобрать слов. – Как ты мог пасть так низко?

Вэй Усянь на мгновение замер, его улыбка дрогнула. Он инстинктивно прикрыл живот рукой, но тут же отдернул её, словно обжегшись.

– Пасть низко? Лань Чжань, ты всегда был слишком строг к окружающим, – он прищурился, и в его глазах блеснула злоба. – Мир изменился. Я изменился. Или ты ожидал, что я буду вечно ждать тебя в Облачных Глудинах, переписывая правила?

– Ты омега, – выплюнул Ванцзи, и это слово прозвучало как приговор. – Ты скрывал это, чтобы стать заклинателем. А теперь... ты стал подстилкой для Вэней?

Воздух вокруг них похолодел. Темная дымка начала клубиться у ног Вэй Усяня. Лицо его исказилось от ярости, смешанной с невыносимой болью, которую он так тщательно пытался скрыть под маской безразличия.

– Подстилкой? – переспросил Вэй Усянь тихим, свистящим шепотом. – Так вот что ты обо мне думаешь, второй господин Лань? Стоило мне исчезнуть на три месяца, и ты уже нарисовал себе картинку моего грехопадения?

– Твой запах говорит сам за себя, – Лань Ванцзи шагнул вперед, его голос дрожал от сдерживаемого отвращения и непонятной ему самому ревности. – Ты носишь их ребенка. Ты продал свою честь и свой путь ради... ради чего? Ради этой темной флейты?

Вэй Усянь расхохотался. Это был страшный, сухой смех, от которого по спине пробегал холодок.

– Честь? Лань Чжань, в Пристани Лотоса не осталось чести, там осталась только кровь и пепел. Ты говоришь о моем запахе? Да, я пахну ими. Я пахну каждым из тех ублюдков, которые держали меня в темницах Цишаня, прежде чем сбросить в ад!

Он сделал резкий шаг к Лань Ванцзи, сокращая дистанцию.

– Ты думаешь, я выбрал это? Думаешь, я умолял их оставить мне этот "подарок"? – он ткнул пальцем в сторону своего живота. – Но знаешь что, Ханьгуан-цзюнь? Этот ребенок — единственное, что не дает мне окончательно превратиться в призрака. И если для того, чтобы выжить и отомстить, мне нужно стать шлюхой в твоих глазах — пусть будет так!

– Вэй Ин, остановись, – Лань Ванцзи схватил его за локоть, но тут же отпрянул, почувствовав, как темная энергия обжигает кожу. – Вернись со мной в Гусу. Мы найдем способ... очистить тебя.

– Очистить? – Вэй Усянь вырвал руку, его глаза сверкнули алым. – Ты хочешь запереть меня в своих холодных пещерах и ждать, пока я рожу это отродье, а потом заставишь меня искупать грехи, которых я не совершал? Нет уж. Я больше не тот мальчишка, который ловил рыбу в реках Юньмэна.

Он крутанул Чэньцин в пальцах.

– Иди своей дорогой, Лань Чжань. Ты — светлый и чистый идеал. А я... я тот, кем меня сделал этот мир. Не приближайся ко мне. Твой праведный аромат сандала слишком сильно диссонирует с моей гнилью. Мне от него тошно.

Вэй Усянь развернулся, собираясь уйти. Его походка была тяжелой, он слегка приволакивал ногу, и Лань Ванцзи заметил, как он непроизвольно морщится от боли, поддерживая поясницу. Сердце альфы пропустило удар. Рациональная часть разума кричала о предательстве, о нарушении всех устоев, о том, что омега, оскверненный врагами и вставший на темный путь, не заслуживает жалости.

Но другая часть, та, что тайно хранила ленту, которой они когда-то были связаны, разрывалась от невыносимого желания притянуть этого изломанного человека к себе, укрыть плащом и спрятать от всего мира.

– Вэй Ин! – крикнул Ванцзи вслед. – Это не выход! Темный путь разрушит твое тело и золотое ядро!

Вэй Усянь остановился, но не обернулся. Его плечи мелко дрожали, то ли от смеха, то ли от сдерживаемых рыданий.

– Золотое ядро? – повторил он так тихо, что Лань Ванцзи едва услышал. – У меня его больше нет, Лань Чжань. Его больше нет.

Прежде чем Ванцзи успел осознать смысл этих слов, Вэй Усянь исчез в тени переулка, оставив после себя лишь горький запах увядших лотосов и мертвой тишины.

Лань Ванцзи остался стоять посреди пустой улицы. Он смотрел на свои руки, которые всё еще чувствовали холод темной энергии. В его голове набатом стучали слова о потере ядра и образы тех чужих, грязных запахов, что облепили Вэй Ина, как липкая паутина.

Он ненавидел Вэней. Он ненавидел темный путь. Но больше всего в этот момент он ненавидел себя за то, что первое, о чем он подумал, увидев беременного Вэй Ина, было обвинение в распутстве, а не вопрос о том, через какой ад тому пришлось пройти.

– Вэй Ин... – прошептал он в пустоту, и ветер унес это имя, растворяя его в сумерках Илина.

Ханьгуан-цзюнь медленно поднял руку и коснулся лба, где под налобной лентой пульсировала жилка. Он должен был последовать за ним. Должен был заставить его объясниться. Но гордость и вековые догмы клана Лань сковывали его ноги крепче любых цепей.

Он решил, что Вэй Усянь стал предателем своего ордена и своей природы. Но глубоко внутри, там, где альфа в нем выл от ярости и боли, он знал: правда гораздо страшнее, чем просто падение нравов.

Вэй Усянь был сломлен. И Лань Ванцзи только что нанес ему еще один удар, возможно, самый болезненный из всех.

Над горой Луаньцзан сгустились тучи, обещая грозу. Вэй Усянь шел к своему новому дому, к мертвецам и костям, прижимая ладонь к животу, где едва ощутимо толкнулась новая жизнь — жизнь, которую он ненавидел и которую был обязан защитить, потому что больше у него ничего не осталось.

– Ничего, малыш, – прошептал он, глотая слезы, смешанные с дождевой водой. – Мы справимся. Даже если весь мир, включая его, будет считать нас монстрами.

В ту ночь в Илине пахло не только дождем, но и разбитыми надеждами, которые уже никогда не станут прежними.