Дьявольский хулиган

---

Я ненавижу этот университет.

Каждое утро, паркуя свой байк или машину на забитой стоянке, я чувствую одно и то же: удушающую волну скуки. Серые стены, гул бессмысленных разговоров, лица, на которых застыло либо тупое усердие, либо такое же, как у меня, глухое отвращение к происходящему. Я здесь уже третий год, и единственное, что меняется, — это цифра в календаре.

Мой отец считает, что диплом — это «статус». Для меня же это просто отсрочка. От чего? От еще более скучной и предсказуемой жизни, которую он для меня распланировал. Корпорации, сделки, костюмы, фальшивые улыбки. Весь этот маскарад, в котором я должен буду однажды занять свое место. Поэтому я здесь, в этом гадюшнике, формально числюсь студентом. Прогуливаю, когда хочу. Появляюсь, когда становится совсем невыносимо сидеть дома. Сдаю сессии благодаря папиным деньгам и паре звонков в нужные кабинеты.

Меня окружают идиоты. Парни, которые хотят быть похожими на меня, не имея для этого ни стержня, ни средств. Они лебезят, пытаются втереться в доверие, надеясь, что частичка моей «крутости» перепадет и им. Жалкое зрелище. Девушки… о, девушки еще хуже. Они смотрят на меня так, словно я — главный приз в лотерее. Хищные, голодные взгляды, томные вздохи, «случайные» касания. Все они одинаковые. Пустые куклы с красивыми лицами и телами, которые готовы на все ради одной ночи со мной, ради фотографии в соцсетях, ради статуса «девушки Блейка». Я пользуюсь ими, не скрывая этого. Беру то, что они так охотно предлагают, и забываю их имена еще до того, как они успевают одеться. Ни одна из них никогда не вызывала во мне ничего, кроме мимолетного физического желания.

Моя жизнь — это тренажерный зал, где я вытачиваю свое тело до совершенства, превращая его в оружие и броню. Это рев мотора моего байка, рассекающего ночной город. Это дорогие клубы, алкоголь и девушки на одну ночь. Повторяющийся цикл, который помогает мне не сойти с ума от тоски.

Старосты в нашей группе менялись с завидной регулярностью. Сначала была Аня. Тихая, влюбленная дурочка. Она смотрела на меня щенячьими глазами, прикрывала мои прогулы и надеялась, что я это оценю. Я оценил. Взял ее один раз, грубо и быстро, чтобы выбить из ее головы всю эту романтическую чушь. Она перевелась на следующий же день. Слабачка.

Потом появилась Алиса. Бойкая, с характером. Пыталась строить из себя начальницу, угрожала жалобами, постоянно нудела про посещаемость. Она меня забавляла. Ее гневные тирады были единственным развлечением на парах. Я игнорировал ее, иногда бросал пару язвительных фраз, наблюдая, как она багровеет от злости. В конце концов, она тоже сдулась. Не выдержала. Никто не выдерживает.

И вот, в начале третьего курса, я услышал, что у нас новая староста. Мне было плевать. Очередная серая мышь или истеричка. Какая разница? Я даже не удосужился запомнить ее имя.

Первые недели я, по своему обыкновению, появлялся в универе от силы пару раз. Сидел на задней парте, слушал музыку в наушниках и ждал, когда можно будет свалить. Новая староста меня никак не беспокоила. Ни звонков, ни сообщений, ни укоризненных взглядов. Тишина. Странная, непривычная тишина.

А потом на мой телефон пришло сообщение.

Ирина: «Блейк, ты должен Марье Витальевне принести свои объяснительные за отсутствие двух недель в универе.»

Я уставился на экран. Ирина. Так вот как ее зовут. Никаких «привет», «извини за беспокойство». Просто сухой приказ. Меня это позабавило.

Дэймонд: «Блять… ты кто?»

Я знал, что это грубо. Я хотел посмотреть на ее реакцию. Обидится? Начнет язвить?

Ирина: «…..» «Доброе утро…. Надо чаще ходить в универ, чтоб знать.» «Я твоя одногруппница. И новая староста нашей группы.»

Хм. Никакой обиды. Только сарказм. Интересно. Она даже не пытается быть вежливой.

Дэймонд: «А…» «А это куда делась…» «Как её там….»

Ирина: «Алиса?»

Дэймонд: «Да! Она.»

Ирина: «Она отказалась быть старостой.»

Дэймонд: «Понятно»

Ирина: «Ну так что?»

Дэймонд: «Что?»

Ирина: «Объяснительные свои за две недели принесешь?»

Дэймонд: «Принесу.» «Наверное»

Ирина: «Ну смотри сам»

И все. Она больше не написала. «Смотри сам». Не «пожалуйста, принеси», не «иначе у тебя будут проблемы». Просто констатация факта. Твои проблемы — ты и решай. Впервые за долгое время кто-то не пытался взять на себя ответственность за мои косяки.

На следующий день я пришел на пары из чистого любопытства. Я хотел увидеть ее. Ирину. Я сел на свое обычное место сзади и стал высматривать ее. Нашел почти сразу. Темно-русое каре, обычная футболка, джинсы. Ничего примечательного. Она сидела за третьей партой, что-то сосредоточенно строча в тетради. Не оглядывалась, не искала меня глазами, не пыталась привлечь внимание. Она просто… была. Игнорировала мое существование так же тотально, как я игнорировал существование всех остальных.

И тут я заметил. Золотая цепочка на шее, а под ней, над левой ключицей, темнела татуировка. Надпись. Издалека было не разобрать, но сам факт ее наличия на этой, казалось бы, серой мышке, зацепил. Что может набить себе такая девушка? Банальную бабочку? Цветочек? Имя бывшего?

Весь день я наблюдал за ней. Она почти не разговаривала с одногруппниками, кроме одной девушки — своей подруги Лены. Рядом с ней она преображалась: смеялась, что-то оживленно рассказывала, жестикулировала. Ее лицо становилось живым, подвижным. А потом подруга уходила, и на лицо снова натягивалась маска безразличия.

Она не была похожа на других. В ней не было заискивания Ани или агрессии Алисы. В ней был… пофигизм. Глубокий, искренний пофигизм ко всему, что ее не касалось напрямую. И это было интригующе. Она была как закрытая книга в уродливой обложке. А я вдруг до смерти захотел прочитать, что там внутри.

Следующие два месяца превратились для меня в игру. Я периодически писал ей, спрашивая про домашку, просто чтобы получить очередную порцию ее сухого, незаинтересованного общения.

Дэймонд: «Эй!» «Скинь домашку» «По социологии»

Ирина: «И тебе привет…» «Ты думаешь, она у меня сделана?»

Дэймонд: «А разве нет?»

Ирина: «…» «Чувак, я тебе маленький секрет скажу…» «Я ее буду делать на переменах, перед социологией.»

Дэймонд: «Серьезно?» «Ты же староста.»

Ирина: «И что?» «У меня есть свои дела, и я на перемене успею написать.»

Дэймонд: «….» «Пиздец»

Я рассмеялся, глядя в телефон. «Пиздец» — это было именно то слово. Она ломала все шаблоны. Староста, которая не делает домашку заранее. Девушка, которая не пытается мне понравиться. Я стал чаще ходить в универ, просто чтобы наблюдать за ней. За тем, как она грызет кончик ручки, когда думает. Как морщит нос, когда не понимает тему. Как поправляет свое каре, убирая волосы за ухо.

Однажды мне повезло. Я сидел ближе обычного, и когда она повернулась, чтобы что-то сказать Лене, я смог прочесть татуировку. Латынь. Каллиграфический почерк. «Solus Diabolus corpus meum osculari potest».

Я знал латынь. Не в совершенстве, но достаточно. В голове мгновенно сложился перевод. «Моё тело может целовать только Дьявол».

Внутри меня что-то щелкнуло. Словно ударило током. Я смотрел на ее тонкую шею, на эту вызывающую, дерзкую надпись, спрятанную на теле такой обычной, на первый взгляд, девушки. Дьявол. Все эти глупые девчонки в универе шептались за моей спиной, сравнивая меня с ним. «Красив, как Дьявол». И вот сидит она, с этим клеймом, с этим вызовом, брошенным всему миру. И не знает, что Дьявол сидит в двух метрах от нее и уже решил, что примет этот вызов. С этой секунды она перестала быть просто «интересным объектом». Она стала целью. Моей.

Одержимость нарастала медленно, как яд, проникающий в кровь. Я узнал, что она любит сладкий чай, потому что всегда видела ее в столовой с одной и той же чашкой. Узнал, какую музыку она слушает, однажды услышав обрывки трека из ее наушников. Русский рэп. Мрачный, агрессивный. Никак не вязался с ее образом. Этот диссонанс сводил меня с ума. Она была шкатулкой с двойным, а то и с тройным дном.

Приближался декабрь, а с ним и сессия. Мое терпение было на исходе. Наблюдать было уже недостаточно. Мне нужен был повод. Повод, чтобы ворваться в ее мир, сломать ее спокойствие, заставить ее увидеть меня. Не «звезду» университета, не хулигана Блейка, а того самого Дьявола, которого она так неосмотрительно позвала.

И случай подвернулся.

Это был обычный день. Я стоял в коридоре со своими так называемыми друзьями, когда мимо прошла она. Одна, без своей подружки. На ней были мешковатые штаны и черная толстовка с капюшоном. Она шла, уткнувшись в телефон, и не обращала ни на кого внимания.

Рядом со мной стоял Стас — качок с другого потока, тупой, как пробка, но с непомерным самомнением. Он проводил Иру сальным взглядом и громко, чтобы все слышали, произнес:

— Смотрите, Костина пошла. Серая мышь. Слышал, у нее там партак на шее. Интересно, что за херню она себе набила? Наверное, «жду принца».

Мои «друзья» дебильно заржали. А я почувствовал, как внутри все застыло. Кровь стала ледяной. Этот примитивный кусок мяса посмел говорить о ней. Так говорить. Он осквернил ее своим грязным ртом. Он даже не догадывался, что только что подписал себе приговор.

Я не сказал ни слова. Просто повернулся и пошел за ним. Он как раз свернул в пустой коридор, ведущий к запасной лестнице. Я догнал его в два шага, развернул за плечо и, не давая опомниться, ударил. Прямо в челюсть. Костяшки хрустнули. Стас отлетел к стене, сползая по ней. Он был крупнее меня, но медленнее и глупее.

— Ты чего, Блейк?! Охренел?! — прохрипел он, вытирая кровь с разбитой губы.

— Повтори, что ты сказал, — мой голос был тихим и ровным. Слишком ровным. В такие моменты я сам себя боюсь.

— Я… я ничего не…

Я не дал ему договорить. Схватил за грудки, вжал в стену так, что штукатурка посыпалась. Он задергался, пытаясь вырваться. Я видел страх в его глазах. Животный, первобытный страх. Это было приятно.

— Ты больше никогда не произнесешь ее фамилию. Ты больше никогда на нее не посмотришь. Ты понял меня? — прошипел я ему в лицо.

Он, видимо, решил, что может дать сдачи. Его кулак полетел мне в лицо, но я легко уклонился и перехватил его руку. Резкий рывок, выворачивающий движение. Хруст. Дикий, животный вопль боли. Я заломил ему руку за спину, толкнул лицом в стену. Он обмяк, скуля от боли. Кажется, я немного перестарался. Плечо он себе точно вывихнул, если не сломал. Я ударил его еще раз, коленом в спину, в область позвоночника. Он рухнул на пол, как мешок.

Из носа у меня текла кровь — он все-таки успел меня зацепить. Бровь саднило. Но я не чувствовал боли. Только холодное, звенящее удовлетворение. Я наказал его. Защитил то, что считал своим.

Конечно, нас застукали. Какой-то преподаватель услышал крики и прибежал. Поднялся шум, вызвали декана. Стаса увезли на скорой. А меня… меня попросили подождать у кабинета декана. И сказали, что вызвали старосту группы.

И вот я сижу в кресле напротив нее.

Она пришла через десять минут. Без очков, лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Она не посмотрела на меня. Просто села на диванчик напротив и уставилась в стену. Я видел, как напряжены ее плечи, как она сжимает и разжимает кулаки. Она была в ярости. Это было видно даже со спины.

Я наслаждался моментом. Кровь медленно стекала из носа, я лениво вытирал ее тыльной стороной ладони. Бровь пульсировала. Но все это было неважно. Важно было то, что она здесь. Из-за меня. Наша первая настоящая встреча, и сразу — у кабинета декана. Идеально.

Она сидела молча несколько минут. Потом тяжело вздохнула, облокотилась локтем на подлокотник и прикрыла глаза ладонью.

— Это пиздец…. Как так можно…. Нет слов, одни эмоции, — произнесла она тихо, почти шепотом.

Я усмехнулся. Она даже не представляет, как можно.

Она убрала руку от лица, провела по волосам и, наконец, посмотрела на меня. В ее карих глазах бушевала буря. Ненависть, злость, презрение. Это было восхитительно. Живые, настоящие эмоции, направленные прямо на меня.

— Блять, это просто пиздец. Я не знаю как ты, будешь решать свою проблему. Я тебе тут не помощник. Ты натворил — ты и решаешь, — она выплюнула слова, словно избавлялась от яда.

Уголки моих губ поползли вверх в наглой усмешке. Момент настал.

— Ну ну, не горячись так, Ириска, — произнес я, вкладывая в это дурацкое прозвище всю возможную провокацию. Я хотел увидеть взрыв.

Она замерла. На одну секунду в ее глазах промелькнуло недоумение. А потом оно сменилось чистой, незамутненной яростью. Это было похоже на то, как прорывает плотину.

— Какая я нахуй тебе “Ириска”?! — она вскочила с дивана, ее голос сорвался на крик. — И как тут не горячиться?! Ты вообще понимаешь что сделал?!?!

О, да. Я понимал. Я сделал именно то, что хотел. Я пробил ее броню.

— Ты блять человеку чуть руку вместе с хребтом не сломал!! Как так можно было?!?! У тебя что, совсем мозги вышибло?!?!? Это… это просто пиздец!! Ты…. Будешь решать свою проблему сам!!!! Я тебе блять тут не помощник! Всё! Ты решаешь все это сам! Я пошла. Чао!

Она схватила с дивана свои очки, которые, видимо, сняла, чтобы протереть, нацепила их на нос и, не оглядываясь, почти выбежала из приемной. Ее шаги гулко отдавались в пустом коридоре.

Я остался один. В тишине. На губах все еще играла усмешка. Из разбитой брови на щеку упала капля крови. Языком я слизал соленую кровь с разбитой губы.

Она кричала на меня. Материлась. Ненавидела.

И это было лучшее, что я чувствовал за последние несколько лет.

Я добился своего. Она заметила меня. Я стал для нее не просто абстрактной проблемой, а кем-то реальным, кем-то, кто вызывает эмоции. Пусть даже и такие. Ненависть — прекрасное начало. Она гораздо ближе к любви, чем безразличие.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Проблемы с деканом, с родителями Стаса — все это мелочи. Отец уладит. Деньги решают все.

А вот ее ярость… ее гневные глаза, раскрасневшееся лицо, дрожащие от злости руки… Этого не купить. Это нужно было заслужить. И я заслужил.

Игра началась. И правила в ней устанавливаю я.

«Моё тело может целовать только Дьявол».

Что ж, Ириска. Дьявол уже здесь. И он пришел за своим.