Ну чо

Фёдор сидел за столом, ссутулившись так, будто на его плечи давил весь созданный им карточный мир. В комнате царил полумрак, единственным источником света была настольная лампа, чей жёлтый круг выхватывал из темноты разбросанные эскизы, пустые чашки из-под кофе и одну-единственную фотографию.

На снимке Вару — пятый клон, воплощение хаоса и едкого сарказма — стоял, прислонившись к стене, и победно демонстрировал средний палец камере. Его зелёные очки дерзко блестели, а на губах играла та самая ухмылка, от которой у Фёдора внутри всё завязывалось тугим узлом.

Двадцать один год — возраст, когда пора бы уже остепениться, но Фёдор чувствовал, что сходит с ума. Его любовь к собственному творению давно перешагнула грань здорового интереса. Это была одержимость, граничащая с безумием. Он ловил себя на мысли, что если с Вару что-то случится, если кто-то посмеет поднять на него руку или хотя бы просто обидеть словом, он не просто рассердится. Он уничтожит этот мир. Фёдор чувствовал, как внутри него закипает глухая, чёрная ярость при одной только мысли о том, что его «зелёное бедствие» может пострадать.

– Как мне заставить тебя смотреть на меня так же, как я смотрю на тебя? – прошептал Фёдор, проводя пальцем по глянцевой поверхности фото. – Ты ведь просто ребёнок, Вару. Шестнадцать лет чистого непослушания. Но я не могу без тебя дышать.

В этот момент за дверью послышался шум, топот и чей-то приглушённый всхлип. Фёдор мгновенно напрягся. Его лицо исказилось от гнева, который он не привык сдерживать, когда дело касалось Вару.

– Опять? – выдохнул он, резко вставая со стула.

Он вышел в коридор и замер. Картина была классической для их дома: посреди коридора стоял Зонтик, его голубой свитер и волосы были густо залиты ярко-зелёной краской. Шестой клон дрожал, по его щекам катились слёзы, смешиваясь с липкой жидкостью. А рядом, согнувшись пополам от хохота, стоял Вару.

– Видел бы ты свою рожу, Тряпка! – захлебывался смехом Вару. – Теперь ты похож на ходячий газон!

– Вару, это... это уже слишком! – простонал Куромаку, выходя из кухни с полотенцем в руках. – Твоё поведение деструктивно на восемьдесят семь процентов. Ты испортил вещь и нанёс психологическую травму...

– Да заткнись ты со своими процентами! – Вару выпрямился, вытирая слезы радости.

Фёдор наблюдал за этим секунду, чувствуя, как гнев на Вару борется с желанием защитить его от нотаций Куромаку. Но когда Куромаку сделал шаг к Вару и сердито взял его за плечо, чтобы отвести в сторону, Фёдор сорвался.

– Убери от него руки! – рявкнул создатель так громко, что все присутствующие вздрогнули.

Куромаку замер, удивлённо глядя на Фёдора. Зонтик и вовсе перестал плакать от испуга.

– Фёдор, он облил Зонтика краской, – попытался возразить Куромаку. – Это требует дисциплинарных мер.

– Я сам разберусь со своим клоном! – Фёдор подошёл к Вару и почти грубо дёрнул его на себя, заставляя встать рядом. – Если я ещё раз увижу, что ты на него кричишь или трогаешь его, пеняй на себя. Понял?

Куромаку нахмурился, поправляя очки.

– Ты поощряешь его жестокость. Это нелогично.

– Мне плевать на логику! – Фёдор обвёл всех тяжёлым взглядом. – Вару, в мою комнату. Живо.

Вару, который обычно не упускал возможности огрызнуться, на этот раз промолчал. Его сердце бешено колотилось. Никто не знал, но за этой маской наглого шутника скрывался подросток, который до дрожи в коленях боялся и одновременно обожал своего создателя. Каждое проявление внимания со стороны Фёдора — даже такое странное и пугающее — вызывало у Вару бурю эмоций, которые он тщательно прятал за зелёными линзами очков.

Когда они вошли в комнату и Фёдор захлопнул дверь, в воздухе повисло напряжение.

– Ты совсем страх потерял? – Фёдор развернулся к нему, его глаза сверкали. – Зачем ты это сделал?

– Было весело, – буркнул Вару, отводя взгляд. – Чего ты так взбесился? Из-за этой Тряпки?

Фёдор подошёл вплотную. Он был намного выше, массивнее, и Вару невольно вжался спиной в дверь.

– Нет, идиот. Из-за того, что они на тебя орали. Я не выношу, когда на тебя смотрят как на врага.

Фёдор схватил Вару за локоть и потянул к дивану.

– Сядь, – приказал он.

Вару послушно опустился на край, но Фёдор сел рядом и, не терпя возражений, потянул его на себя.

– Фёдор, ну чего ты... – начал было Вару, но осёкся, когда его усадили прямо на колени к создателю.

– Помолчи, – выдохнул Фёдор, утыкаясь носом в зелёные кудри. – Просто посиди так. Ты ведь знаешь, что я могу с тобой сделать, если ты не будешь слушаться?

Вару почувствовал, как по спине пробежал холодок, смешанный с каким-то странным, запретным удовольствием. Он чувствовал тепло тела Фёдора, чувствовал его сильные руки, которые теперь собственнически обнимали его за талию.

– И что ты сделаешь? – дерзко спросил Вару, хотя голос его слегка дрогнул. – В карту обратно засунешь?

– Хуже, – прошептал Фёдор. – Я заставлю тебя любить меня так же сильно, как я люблю тебя.

Вару замер. Его секрет, который он хранил глубже всех своих шуток, вдруг оказался под угрозой. Он ведь и так любил. Любил эти редкие моменты, когда Фёдор заставлял его спать в своей кровати, потому что «ему так спокойнее». Любил, когда создатель, работая над новыми картами, клал руку ему под футболку, просто чтобы чувствовать тепло его кожи, пока Вару сидел рядом и делал вид, что читает комиксы.

– Ты бредишь, создатель, – Вару попытался отстраниться, но Фёдор только крепче прижал его к себе.

– Я не брежу. Я вижу, как ты затихаешь, когда я рядом. Я чувствую, как твоё сердце бьётся, когда я касаюсь тебя.

Рука Фёдора медленно скользнула под край зелёной футболки Вару. Ладонь была прохладной, и Вару невольно вздрогнул, выгибая спину.

– Тебе ведь нравится, когда я так делаю? – голос Фёдора стал низким, почти рычащим. – Скажи мне.

– Отвали, – выдохнул Вару, но при этом сам неосознанно прижался ближе, утыкаясь лицом в плечо Фёдора.

– Ври больше, – Фёдор усмехнулся, его пальцы нежно очерчивали рёбра подростка. – Ты мой, Вару. Весь, до последней мысли. Если кто-то попробует забрать тебя у меня или причинить тебе боль, я уничтожу этот мир. Я стану твоим персональным адом, если понадобится.

Вару почувствовал, как внутри всё переворачивается. Эта одержимость Фёдора пугала, но в то же время дарила странное чувство безопасности. В мире, где он был лишь «злым клоном», Фёдор видел в нём что-то большее. Что-то, ради чего стоило убивать.

– Ты псих, – прошептал Вару, наконец-то решаясь обнять Фёдора за шею. – Настоящий маньяк.

– Твой маньяк, – поправил Фёдор, закрывая глаза и наслаждаясь моментом. – Сегодня ты спишь здесь. И не вздумай уходить.

– А если я захочу уйти? – Вару снова попытался включить свой привычный тон.

– Тогда я привяжу тебя к кровати, – совершенно серьезно ответил Фёдор. – И поверь, мне это даже понравится.

Вару сглотнул. Он знал, что Фёдор не шутит. В его глазах, когда он смотрел на Вару, часто мелькало что-то тёмное, первобытное. Но именно это тёмное и притягивало Вару.

– Ладно, ладно, успокойся, – Вару расслабился в руках создателя. – Никуда я не уйду. Всё равно у тебя подушки удобнее, чем в моей комнате.

Фёдор мягко улыбнулся, хотя эта улыбка не предвещала ничего доброго для остального мира. Он осторожно снял с Вару очки, обнажая его глаза, полные смятения и скрытой нежности.

– Ты такой красивый, когда не кривляешься, – прошептал Фёдор, приближая своё лицо к лицу Вару.

– Заткнись, – выдохнул Вару за секунду до того, как их губы встретились.

Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение двух стихий — безумной одержимости создателя и отчаянной, скрытой любви его творения. Фёдор целовал его так, будто хотел присвоить себе каждую клеточку его тела, а Вару отвечал с той же яростью, наконец-то позволяя себе сорвать все маски.

В ту ночь в комнате Фёдора было тихо, но эта тишина была обманчивой. За дверью всё ещё был мир, который Фёдор готов был сжечь дотла ради одного взгляда зелёных глаз. А на кровати, прижатый к груди своего демиурга, засыпал Вару, зная, что теперь он под защитой самого опасного человека в своей жизни.

И если завтра Зонтик снова окажется в краске, Фёдор просто обнимет Вару покрепче и скажет остальным, чтобы они закрыли рты. Потому что Вару — это его безумие. А со своим безумием Фёдор расставаться не собирался.