Сердце требует любви

Неловкое молчание, повисшее между Зонтиком и Хейзел, было почти осязаемым. Оно звенело в прохладном воздухе подъезда, пока девушка, слегка покусывая губу, возилась с ключами. Зонтик стоял на шаг позади, переминаясь с ноги на ногу и теребя край своего неизменного голубого шарфа. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он, как маленький, потерялся. Стыдно за то, что у него нет ключей. Стыдно за то, что он доставляет неудобства этой милой, едва знакомой девушке.

– Прости, пожалуйста, за всё это, – пробормотал он, когда замок наконец щелкнул. – Я... я не хотел тебя утруждать.

Хейзел обернулась, и на её лице расцвела такая тёплая и искренняя улыбка, что Зонтику на мгновение показалось, будто в тускло освещенном подъезде включили дополнительную лампочку.

– Ну что ты! – её голос был мягким, как кашемир. – Какие пустяки. Заходи, не стой на пороге.

Квартира Хейзел оказалась полной противоположностью их с клонами жилища. Там царил вечный, упорядоченный Куромаку хаос, приправленный проделками Вару и творческим беспорядком Феликса. Здесь же было... спокойно. Светлые стены, уютная мебель в пастельных тонах, множество живых растений на подоконниках и полках. Воздух был наполнен тонким ароматом ванили и чего-то цветочного. Это место дышало умиротворением.

– Ого... – вырвалось у Зонтика. – У тебя очень... очень красиво.

– Спасибо, – Хейзел смущенно повела плечом, снимая легкую куртку. – Располагайся. Чувствуй себя как дома. Хочешь чаю? Или какао? У меня есть зефирки.

Зонтик, который обожал какао с зефирками, но стеснялся в этом признаться даже самым близким, густо покраснел.

– Какао... было бы здорово. Если тебе не сложно.

– Ни капельки! – она тут же упорхнула на кухню, оставив его одного в гостиной.

Он робко прошел вглубь комнаты, не решаясь сесть. Его взгляд зацепился за мольберт, стоявший у окна. На нём был закреплен незаконченный пейзаж – закатное небо в огненных тонах над спящим городом. Картина была написана с такой нежностью и вниманием к деталям, что Зонтик невольно залюбовался. Он и сам любил рисовать, но его акварели были робкими и бледными, словно отражение его собственной натуры. Эта же работа была полна жизни и смелости.

– Нравится? – голос Хейзел заставил его вздрогнуть. Она стояла рядом с двумя большими кружками, от которых шел восхитительный шоколадный пар.

– Очень, – честно ответил Зонтик, принимая свою чашку. Его пальцы случайно коснулись её, и по руке пробежала волна тепла, не имевшая никакого отношения к горячему напитку. – Ты... ты очень талантливая.

– Спасибо, – она снова улыбнулась, и её щеки залил легкий румянец. – Это просто хобби. Помогает отвлечься. Садись же, – она указала на мягкий диван, заваленный подушками.

Они сели, и на какое-то время единственными звуками в комнате были их осторожные глотки и тихое тиканье настенных часов. Зонтик чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, медленно отпускает его. Рядом с Хейзел не нужно было быть начеку, ждать очередной злой шутки Вару или ледяного, презрительного взгляда Пика.

Ах, Пик... Сердце привычно и болезненно сжалось. Зонтик так долго был тайно и безответно влюблен в своего короля. Он видел за его грубостью и вечной хмуростью что-то другое – скрытую боль, одиночество. Он пытался пробиться сквозь эту броню, дарил робкие улыбки, предлагал помощь, но в ответ получал лишь раздраженное рычание или холодное безразличие. Каждое резкое слово Пика было для него как удар, но он, словно мотылек, летящий на огонь, продолжал тянуться к нему.

Но сейчас, сидя в этой уютной гостиной рядом с доброй и спокойной девушкой, он впервые за долгое время не думал о Пике. Он думал о том, как приятно пахнут её волосы, как красиво переливаются в свете лампы каштановые пряди, как заразительно она смеется, рассказывая смешную историю о своем коте. И он понял, что его чувства к Пику были больше похожи на болезненную зависимость, на желание «спасти» и «исправить». А то, что он начинал испытывать к Хейзел, было чем-то светлым, теплым и совершенно новым.

– ...и тогда он залез на самый верх шкафа и уронил оттуда мою любимую вазу, – закончила она свой рассказ и рассмеялась. – Я на него даже злиться не смогла, у него была такая виноватая мордочка.

Зонтик улыбнулся. Ему было так легко и хорошо, как не было уже очень давно. Он начал рассказывать о своих рисунках, о любви к старым мультфильмам, и Хейзел слушала его с таким искренним интересом, задавала вопросы, восхищалась его талантами. Она не перебивала, не высмеивала, не говорила, что это всё глупости. Она... видела его. Настоящего.

---

– Ну и где этого плаксу носит? – пробасил Пик, бросая на кухонный стол тяжелый пакет с продуктами.

Дом встретил вернувшихся клонов тишиной. Непривычной, звенящей тишиной, которая сразу настораживала.

– Странно, – Куромаку поправил очки и огляделся. – Вару и Зонтик должны были быть дома.

– Может, они на втором этаже? – предположил Феликс, уже направляясь к лестнице. – Зонтик! Вару! Мы вернулись!

Ответом ему была всё та же тишина.

Именно в этот момент на кухню, насвистывая какую-то дурацкую мелодию, ввалился Вару. Он стянул свои спиральные очки, протер их краем толстовки и ухмыльнулся.

– О, мясцо вернулось. А я уже заскучал. Что на ужин, курица-мозги?

– Вару, где Зонтик? – строго спросил Куромаку.

– Понятия не имею, – Вару пожал плечами и бесцеремонно залез в один из пакетов, выуживая оттуда пачку чипсов. – Мы пошли гулять, а он где-то отстал. Наверное, бабочку увидел и заблудился в трёх соснах. Не моя проблема.

В комнате похолодало. Феликс сжал кулаки, его лицо, обычно лучащееся добротой, исказила гневная гримаса.

– Как это не твоя проблема?! – вскричал он. – Ты должен был за ним присмотреть! Он же... он же Зонтик! Он мог испугаться, заблудиться, его могли обидеть!

– Ой, да ладно тебе, мамочка, – отмахнулся Вару, с хрустом отправляя в рот чипсы. – Он не сахарный, не растает. Вернётся, куда он денется.

– У него есть ключи? – этот вопрос задал Данте, до этого молча наблюдавший за сценой из дверного проема.

Вару на секунду задумался.

– А черт его знает. Вроде нет. Он же вечно всё забывает.

Пик, до этого стоявший неподвижно, как статуя, медленно повернул голову в сторону Вару. Его глаза под фиолетовой челкой потемнели, превратившись в два аметистовых провала, на дне которых плескалась ледяная ярость.

– То есть, – процедил он так тихо, что от этого голоса по спине пробежал мороз, – ты оставил его. Одного. На улице. Без ключей. И просто ушел домой?

В его голосе не было беспокойства. Только чистая, концентрированная ненависть. Вару даже на миг перестал жевать. Он знал Пика. Они часто ссорились на публике, но наедине могли говорить о чем угодно. И Вару, как никто другой, умел читать настроения своего короля. Сейчас Пик был не просто зол. Он был в ярости.

– Ну... да, – Вару попытался сохранить беззаботный вид, но в его голосе проскользнула неуверенность. – А что такого? Он взрослый мальчик.

Пик не ответил. Он просто смотрел. Этот взгляд был тяжелее любого удара. В нём читалось такое презрение, что Вару стало неуютно.

– Мы должны его найти! – Феликс уже натягивал куртку. – Он, наверное, сидит где-нибудь под дверью и плачет! Бедненький!

– Действовать нужно системно, – вмешался Куромаку, уже доставая телефон. – Я рассчитаю наиболее вероятные маршруты его передвижения от парка до нашего дома. Вероятность того, что он остался в парке, составляет 67.4%. Следует разделиться. Феликс, ты проверь территорию вокруг дома. Ромео, ты...

– Я обойду все цветочные магазины и салоны красоты! – воодушевился Ромео. – Прекрасная дама в беде – это мой профиль! Ах, то есть, прекрасный... э-э... юноша.

– Просто проверь центральную аллею парка, – вздохнул Куромаку. – Данте, Габриэль, вы идете по восточной части. Я и Вару...

– Эй, я никуда не пойду! – возмутился зеленоволосый. – Сами потеряли, сами и ищите.

– Ты пойдешь, – ледяным тоном отрезал Пик, не сводя с него глаз. – Ты покажешь, где именно вы разошлись.

Это был приказ. И Вару, скрепя сердце, подчинился. Не потому, что испугался. А потому, что в голосе Пика он услышал нечто большее, чем просто гнев. Что-то, что заставило его почувствовать себя последним подонком.

– А ты, Пик? – спросил Габриэль, склонив голову набок. – Ты не пойдешь искать Зонтика? Почему?

Все взгляды обратились к восьмому клону. Он стоял, скрестив руки на груди, его лицо было непроницаемой маской.

– Мне плевать, – бросил он, и в его голосе зазвенел металл. – Надоел этот нытик. Может, хоть так научится быть самостоятельным.

С этими словами он развернулся и, чеканя шаг, направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Феликс ахнул от такого бездушия. Ромео разочарованно покачал головой. Даже Куромаку нахмурился.

– Камень без сердца не может чувствовать тепла, но может больно ударить при падении, – философски заметил Данте.

Никто из них не видел, как, поднявшись в свою комнату, Пик с силой захлопнул дверь. Никто не слышал глухого удара – это его кулак врезался в стену. Никто не видел, как он сполз по этой стене на пол, зарываясь пальцами в свои фиолетовые волосы.

Внешний холод был его броней. Грубость – его щитом. Он так долго и тщательно выстраивал эту стену вокруг себя, что уже и сам не знал, как её разрушить. А за стеной бушевала паника.

Где он? Что с ним? Он замерз? Ему страшно?

Пик ненавидел Вару за его безрассудство. Ненавидел других клонов за их показушное беспокойство. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что не может просто спуститься вниз и крикнуть: «Я пойду! Я найду его!». За то, что единственным способом выразить свое зашкаливающее беспокойство для него было наорать на всех и сделать вид, что ему все равно.

Он был груб с Зонтиком. Грубее, чем с кем-либо другим. Потому что рядом с этим хрупким, ранимым существом его собственная броня давала трещины. Ему хотелось защитить Зонтика от всего мира, от дурацких шуток Вару, от собственных резких слов. Но вместо этого он сам становился источником его слёз. Каждая слезинка, катившаяся по щеке Зонтика, отдавалась в сердце Пика острой болью, которую он тут же маскировал новой порцией гнева.

Он вскочил и начал мерить шагами свою аскетичную комнату. Черные стены, застеленная с военной точностью кровать, стол с мотоциклетным шлемом. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать его.

«Идиот, – мысленно рычал он на самого себя. – Ты должен был пойти с ними. Ты должен был быть рядом».

Мысли метались в голове, одна страшнее другой. А что, если Зонтик попал в беду? Что, если его кто-то обидел? Пик сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он разнесет в порошок любого, кто посмеет тронуть его... его Зонтика.

Стоп.

Он замер посреди комнаты. «Его Зонтика». Эта мысль, такая простая и такая запретная, прозвучала в оглушающей тишине его разума как выстрел. Он никогда не позволял себе так думать. Это было опасно. Это было... неправильно. Слабость. А короли не могут позволить себе слабостей.

Но сейчас, когда Зонтик был где-то там, один, в холодной темноте, Пик готов был отдать всё свое королевство за то, чтобы просто знать, что он в безопасности.

---

– ...и вот так я решила, что буду рисовать. Это как будто... создаешь свой собственный мир, где всё именно так, как ты хочешь, – закончила Хейзел, отставляя пустую кружку.

Зонтик смотрел на неё, затаив дыхание. Он понимал её как никто другой. Его собственные рисунки тоже были побегом. Побегом из мира, где он чувствовал себя слабым и ненужным, в мир, где он мог быть кем угодно.

– Я тебя понимаю, – тихо сказал он. – У меня так же.

Он рассказал ей о своей мечте – однажды нарисовать собственный мультфильм. О добром и немного грустном облачке, которое путешествует по миру и помогает всем, кого встречает на пути. Он никогда никому об этом не говорил, боясь, что его засмеют. Но Хейзел слушала, и в её глазах он видел не насмешку, а искреннее восхищение.

– Это же чудесно! – воскликнула она. – Какая прекрасная идея! Я бы с удовольствием посмотрела такой мультфильм. Ты должен это сделать!

Её вера в него была такой простой и такой мощной, что у Зонтика перехватило дыхание. Обычно его идеи критиковали, анализировали на предмет логичности или просто игнорировали. А она... она просто верила.

Время летело незаметно. За окном давно стемнело, зажегшись россыпью городских огней. Они говорили обо всем на свете: о любимых книгах, о музыке, которая заставляет плакать и смеяться, о смешных случаях из детства. Зонтик с удивлением обнаружил, что ему не страшно говорить. Его голос не дрожал, слова не застревали в горле. Рядом с Хейзел он чувствовал себя... собой.

В какой-то момент она принесла большой, пушистый плед и укрыла их обоих. Они сидели на диване совсем близко, их плечи соприкасались. Зонтик чувствовал аромат её волос, тепло её тела, и его сердце наполнялось таким спокойствием и уютом, каких он не испытывал никогда в жизни.

Он вспомнил, как однажды пытался сесть рядом с Пиком на диван, чтобы вместе посмотреть фильм. Пик тогда просто встал и молча ушел, оставив его одного в пустой комнате. Зонтик проплакал в подушку полночи.

Сейчас же он сидел рядом с девушкой, которая не только не ушла, но и укрыла его пледом, поделилась своим теплом. И это простое действие значило для него больше, чем все несбыточные мечты о ледяном короле.

– Ой, смотри! – Хейзел вдруг указала на окно. – Снег пошел.

Зонтик повернул голову. За стеклом медленно кружились крупные, пушистые снежинки, ложась на ветви деревьев и крыши домов. Первый снег.

– Красиво, – прошептал он.

– Очень, – эхом откликнулась она.

Их взгляды встретились. В её карих глазах отражались огни ночного города и летящие снежинки. В этот момент Зонтику показалось, что он тонет в них, и это было самое приятное утопление в его жизни. Расстояние между их лицами сокращалось, медленно, нерешительно. Он чувствовал её дыхание на своих губах. Сердце колотилось где-то в горле, бешено, оглушительно.

Он не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, он. Может быть, она. А может, это был просто первый снег, который творил свои маленькие чудеса. Их губы соприкоснулись. Это был неловкий, робкий, но невероятно нежный поцелуй. Как прикосновение крыла бабочки. Как тающая на ладони снежинка.

Когда они отстранились друг от друга, оба были красные как раки. Зонтик был уверен, что сейчас умрет от смущения. Но Хейзел, пряча глаза, улыбнулась.

– Прости, я... – начал он.

– Не извиняйся, – перебила она его шёпотом. – Мне понравилось.

Зонтик почувствовал, как по всему телу разливается волна счастья. Теплого, всеобъемлющего, как какао с зефирками, как пушистый плед, как объятия, которых у него никогда не было.

Он совсем забыл про потерянные ключи, про оставленный дом, про клонов. Сейчас для него существовала только эта комната, этот снегопад за окном и эта девушка, которая подарила ему тихую гавань посреди бури его собственной жизни. Он еще не знал, что ждет его завтра. Но он точно знал, что сегодняшний вечер изменил всё.