Пд

Дрожащие пальцы никак не могли попасть ключом в замочную скважину. Пелагея прислонилась лбом к холодному дереву двери, чувствуя, как пульсирующая боль в районе скулы отзывается в самом мозгу. Каждый вдох давался с трудом — ребра ныли, напоминая о встрече в темном переулке с теми, кому просто не понравилось, как она на них посмотрела, или чьи-то пьяные кулаки искали выход ярости.

Дверь наконец поддалась. В квартире было темно и тихо, но стоило ей сделать шаг, как из гостиной донесся встревоженный голос:

– Поля? Почему так поздно? Я уже места себе не находил.

Дима вышел в прихожую, на ходу вытирая руки полотенцем. Он ждал её, приготовил ужин, надеялся на тихий вечер. Но стоило ему щелкнуть выключателем, как слова застряли у него в горле.

Свет лампы безжалостно высветил растерзанный вид Пелагеи: разорванное пальто, спутанные волосы и, что самое страшное, багровая гематома, расцветающая на её нежном лице, и запекшаяся кровь в уголке губ.

– Господи... Поля! – Дима в два шага преодолел расстояние между ними, подхватывая её под локти, когда она начала оседать на пол. – Что случилось? Кто это сделал?

– Просто... – голос её сорвался на хрип, – просто не повезло, Дима. Сумку хотели забрать... я не отдала. Дура, знаю.

– Какая к черту сумка! – Его голос дрожал от смеси ярости и нежности. Он осторожно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, довел её до дивана. – Ты вызвала полицию? Скорую?

– Не надо, – она схватила его за руку, морщась от боли в запястье. – Просто побудь со мной. Пожалуйста. Мне просто нужно почувствовать, что я дома. Что я в безопасности.

Дима смотрел на неё, и в его глазах стояли слезы. Он ненавидел себя за то, что его не было рядом, ненавидел тех уродов, что посмели коснуться её. Он принес лед, бережно омыл её раны теплой водой, стараясь не причинить лишней боли. Пелагея вздрагивала от каждого прикосновения, но не отстранялась. Напротив, она льнула к нему, ища защиты.

– Я убью их, если найду, – прошептал он, прижимаясь лбом к её здоровому виску.

– Тсс, – Поля прикрыла глаза. – Ты уже здесь. Это всё, что важно.

Когда первичный шок прошел, а боль притупилась под действием лекарств и тепла его рук, между ними повисло иное напряжение. Это была не просто благодарность, это была отчаянная жажда жизни, желание перекрыть ужас недавнего нападения чем-то неистовым, настоящим.

Пелагея потянулась к нему, коснувшись здоровой щекой его шеи.

– Дима... – выдохнула она, и в этом звуке было столько просьбы, что у него перехватило дыхание.

– Тебе нужно отдыхать, родная, – неуверенно произнес он, хотя его тело уже отзывалось на её близость.

– Нет. Я хочу чувствовать тебя. Хочу знать, что я жива. Пожалуйста, не останавливайся.

Он целовал её с невероятной осторожностью, едва касаясь губ, боясь потревожить ссадины. Но Пелагея сама углубляла поцелуй, её руки, всё еще дрожащие, забрались под его футболку. Страсть вспыхнула мгновенно, как сухая трава от искры. Это был способ вытеснить боль, заменить страх чистым, первобытным удовольствием.

Когда они оказались в спальне, одежда была отброшена в сторону с лихорадочной поспешностью. Дима уложил её на подушки, стараясь не давить на пострадавшие ребра, но Пелагея сама притянула его к себе, обвивая ногами его талию.

– Сильнее, – прошептала она ему в самое ухо. – Я хочу чувствовать только тебя.

Он вошел в неё одним мощным толчком, и Пелагея выгнулась, издав первый, еще приглушенный стон. Боль от синяков смешивалась с острым наслаждением, создавая гремучую смесь, от которой кружилась голова. Дима двигался ритмично, сдерживая свою силу, но она требовала большего.

– Поля, тише, – прошептал он, когда её голос начал набирать силу. – Соседи... уже поздно, милая.

Но она его не слышала. С каждым его движением, с каждым толчком, попадающим точно в цель, её самообладание рушилось. Она впилась ногтями в его плечи, и из её горла вырвался громкий, протяжный стон, переходящий в крик.

– Тише, маленькая моя, – Дима попытался накрыть её рот поцелуем, чтобы заглушить звуки, но Пелагея отвернула голову, продолжая кричать от переполнявшего её экстаза.

Её голос звенел в тишине квартиры, вибрировал в воздухе. Она словно выплескивала через эти стоны всю ту боль, весь тот унизительный страх, что испытала в подворотне. Это была её победа над слабостью.

– Дима! О боже, Дима! – кричала она, не обращая внимания на его попытки утихомирить её.

Он перестал бороться с её голосом. Он просто сдался этой стихии. Дима ускорился, чувствуя, как внутри него натягивается струна. Пелагея под ним была воплощением жизни — яркой, громкой, несломленной. Её тело содрогалось в его руках, и в какой-то момент она зашлась в таком неистовом крике, что он всерьез испугался за барабанные перепонки.

– Я сейчас... я... – она не договорила.

Внезапно её тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела. Пелагея издала звук, похожий на всхлип и торжествующий возглас одновременно. В этот момент мощный поток влаги брызнул из неё, заливая простыни и бедра Димы. Это был настоящий фонтан, свидетельство её предельного пика, её полного освобождения.

Дима замер, чувствуя, как его собственное семя толчками уходит в неё, пока она продолжала содрогаться в мощных спазмах оргазма. Она еще долго не могла отдышаться, всхлипывая и смеясь одновременно, пока он бережно прижимал её к себе, укрывая одеялом.

– Ну ты и устроила концерт, – тихо проговорил он, целуя её в макушку. – Наверное, весь дом теперь знает, как сильно я тебя люблю.

– Пусть знают, – она прижалась к нему, закрывая глаза. Боль в теле больше не пугала её. Она чувствовала себя очищенной. – Главное, что я это знаю.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь их выравнивающимся дыханием. Страх отступил, оставив место покою, который бывает только после самой сильной бури.