*Новая школа и друг*

Первый день в новой школе всегда напоминал Никите добровольную прогулку по минному полю. Его рост в сто девяносто семь сантиметров делал любую попытку слиться с толпой заведомо провальной. Он возвышался над сверстниками, как угрюмая скала, и это внимание — любопытные взгляды, шепотки за спиной, попытки завязать разговор — раздражало его почти физически.

Никита поправил лямку рюкзака и прислонился к холодной стене возле кабинета истории. Он не любил людей. Не то чтобы он их ненавидел, просто они были слишком шумными, слишком навязчивыми и вечно лезли не в своё дело. Ему было достаточно пары проверенных друзей из прошлой жизни, с которыми он созванивался по вечерам. Здесь же он планировал просто отсидеть положенное время и исчезнуть.

– Эй, привет! Ты новенький, да?

Голос был звонким, почти лучистым. Никита медленно опустил взгляд. Перед ним стоял парень, который едва доставал ему до плеча. У него были взъерошенные волосы, живые глаза и улыбка, которая, казалось, могла осветить весь этот унылый коридор.

– Допустим, – коротко ответил Никита, надеясь, что его холодный тон отпугнет собеседника.

– Я Давид! Давид Роменский, – парень протянул руку, игнорируя дистанцию, которую Никита так старательно выстраивал. – Я староста в этом классе, так что если тебе нужно что-то узнать — где столовая, как обхитрить историка или где самый быстрый вай-фай — это ко мне.

Никита посмотрел на протянутую ладонь, потом снова в лицо Давида. В этом парне было слишком много энергии. Слишком много жизни.

– Никита, – наконец произнес он, нехотя пожав руку. Ладонь Давида была теплой и какой-то... успокаивающей.

– Ого, ну и лапища у тебя! – рассмеялся Давид, ничуть не смутившись. – Слушай, Никита, у нас сейчас история, садись со мной. Мой сосед по парте переехал в другой город, так что место вакантно. Я всё равно собирался там всё завалить тетрадками, но для тебя расчищу пространство.

– Я привык сидеть один, – отрезал Никита.

– Ну, привычки созданы для того, чтобы их менять, – Давид подмигнул ему и, не дожидаясь ответа, потянул его за рукав толстовки в сторону открывшейся двери класса.

Весь урок Никита пытался сосредоточиться на датах и именах, но это было невозможно. Давид, сидевший рядом, был воплощением хаоса. Он успевал записывать лекцию, рисовать каких-то смешных человечков на полях, переписываться с кем-то в телефоне и при этом каждые пять минут поворачиваться к Никите.

– Тебе не холодно от окна? – прошептал Давид, когда заметил, что Никита поежился от сквозняка. – Могу закрыть, если хочешь.

– Не надо, нормально, – буркнул Никита, утыкаясь в учебник.

Но через минуту он почувствовал, как Давид аккуратно, кончиками пальцев, придвинул к нему свою запасную кофту, лежавшую на спинке стула.

– Накинь на колени хотя бы, дует же, – настаивал Давид, и в его голосе не было насмешки, только искреннее беспокойство.

Никита замер. Он не привык, чтобы о нем заботились вот так — просто, без причины, с первой встречи. Он хотел оттолкнуть вещь, сказать что-то резкое, но, взглянув на Давида, осекся. Тот смотрел на него с такой открытой добротой, что любая грубость показалась бы преступлением.

– Спасибо, – едва слышно произнес Никита и действительно накрыл ноги мягкой тканью.

Давид просиял так, будто выиграл в лотерею.

Последующие две недели превратились для Никиты в странный аттракцион. Куда бы он ни шел, Давид оказывался рядом. Он не был навязчивым в плохом смысле этого слова, он просто... присутствовал. Приносил Никите лишнее яблоко из столовой, потому что «ты такой большой, тебе надо больше витаминов». Объяснял внутренние шутки класса, чтобы Никита не чувствовал себя лишним.

Давид влюбился быстро и бесповоротно. Его тянуло к этому молчаливому гиганту, как магнитом. За внешней угрюмостью Никиты он видел что-то очень хрупкое и ценное, что-то, что хотелось защитить от всего мира. Давид любил людей, но Никита стал для него кем-то особенным — тихой гаванью, в которой хотелось бросить якорь.

Никита же вел себя как обычно. Он почти не улыбался, отвечал односложно и старался держать дистанцию. Но внутри него всё медленно переворачивалось. Каждый раз, когда Давид смеялся, сердце Никиты пропускало удар. Каждый раз, когда Давид случайно касался его плеча, по коже пробегали искры.

Он боялся этого чувства. Для него, человека, привыкшего к одиночеству и контролю, влюбленность была сродни потере управления над собственной жизнью. Поэтому он надевал маску безразличия еще плотнее.

В одну из пятниц небо затянуло тяжелыми тучами. К концу последнего урока начался настоящий ливень. Никита стоял на крыльце школы, глядя на стену воды. Зонта у него не было, а идти до остановки было прилично.

– Эй, великан! – Давид выскочил из дверей, на ходу раскрывая ярко-желтый зонт. – Опять без подготовки?

– Забыл посмотреть прогноз, – отозвался Никита, не оборачиваясь.

– Ну, значит, сегодня я твой личный телохранитель от дождя, – Давид подошел вплотную и поднял руку с зонтом высоко вверх.

Это выглядело комично: Давиду приходилось тянуться на цыпочках, чтобы зонт не задевал макушку Никиты.

– Дай я понесу, – Никита перехватил ручку зонта. Его пальцы на мгновение накрыли пальцы Давида.

Оба замерли. Давид почувствовал, как жар прилил к щекам, а Никита резко отвел взгляд, хотя руку не убрал.

– Пошли уже, – прохрипел Никита.

Они шли по пустынной улице, прижавшись друг к другу, чтобы поместиться под небольшим куполом зонта. Шум дождя создавал иллюзию того, что они находятся в маленьком коконе, отрезанные от остального мира.

– Тебе не скучно со мной? – вдруг спросил Никита. Голос его звучал глухо.

– С чего ты взял? – Давид удивленно посмотрел на него снизу вверх.

– Я не разговорчивый. Не люблю компании. Со мной... тяжело.

Давид остановился, заставив Никиту тоже замереть. Дождь барабанил по зонту, создавая ритмичный фон.

– Знаешь, Никит, – тихо сказал Давид, и его веселье сменилось непривычной серьезностью. – Иногда тишина с правильным человеком звучит лучше, чем самый крутой концерт. Ты не тяжелый. Ты просто... глубокий. И мне нравится эта глубина.

Никита почувствовал, как в груди что-то больно сжалось, а затем разлилось теплом. Он хотел сказать, что тоже ценит это. Хотел сказать, что Давид — единственный человек за долгие годы, рядом с которым ему не хочется сбежать.

Но вместо этого он просто сильнее сжал ручку зонта и чуть наклонил его в сторону Давида, чтобы того не залило косыми струями дождя.

– Ты промокнешь, – только и сказал он, поправляя воротник куртки Давида.

– А ты о себе подумай хоть раз! – Давид рассмеялся, снова возвращаясь в свое привычное состояние, и легонько ткнул Никиту кулаком в бок. – Ладно, пойдем, а то завтра будем вдвоем с температурой лежать. Хотя... если ты будешь меня лечить, я согласен заболеть.

– Не неси чепухи, Роменский, – Никита позволил себе едва заметную улыбку, которую скрыл, отвернувшись в другую сторону.

Давид заметил эту полуулыбку. Он всегда замечал такие мелочи. И в этот момент он понял, что готов ждать сколько угодно, пока эта скала окончательно не оттает.

Когда они дошли до дома Давида, тот не спешил уходить. Он стоял под козырьком подъезда, глядя на Никиту, который всё еще держал зонт.

– Завтра суббота, – напомнил Давид. – Мы с ребятами хотели сходить в кино. Пойдешь?

Никита уже открыл рот, чтобы привычно отказаться, сказать, что у него дела или что он хочет выспаться. Но он посмотрел в надеющиеся глаза Давида, в которых отражались огни уличных фонарей.

– Кто будет? – спросил Никита.

– Ну, я, пара парней из класса... – Давид замялся. – Но если ты не хочешь толпу, мы можем пойти вдвоем. Ну, просто... посмотреть что-нибудь.

Сердце Никиты сделало сальто.

– Вдвоем лучше, – ответил он прежде, чем успел себя остановить.

Давид просиял так, что, казалось, дождь должен был немедленно прекратиться от этого света.

– Тогда я напишу время! Пока, Никита!

Давид порывисто шагнул вперед и на секунду крепко обнял Никиту за талию — выше он просто не достал без подготовки. Прежде чем Никита успел отреагировать, Давид уже скрылся за дверью подъезда.

Никита остался стоять под дождем, прижимая свободную руку к тому месту, где только что чувствовал тепло Давида. Он глубоко вздохнул, чувствуя запах озона и мокрого асфальта.

– Сумасшедший, – прошептал он в пустоту, но в его голосе не было ни капли раздражения.

Он развернулся и пошел в сторону своего дома. Его шаги были уверенными, а на лице, скрытом капюшоном, всё еще играла та самая, едва заметная, но совершенно искренняя улыбка. Он всё еще не любил людей, но, кажется, один конкретный человек стал исключением, ради которого стоило выйти из тени.