Дик

Туман над Темзой был не похож на прозрачную утреннюю дымку Массачусетса. Он был плотным, тяжелым, пахнущим углем и солью, скрывающим очертания лондонских доков. Эмили стояла на палубе, вцепившись в поручни, и жадно вдыхала этот новый, незнакомый воздух. Сердце ее колотилось в ритме парового двигателя — ритме свободы.

Сью подошла сзади, мягко положив руку на ее плечо. В этом жесте не было осторожности, которую они проявляли дома, в тени отцовского дома и под прицелом осуждающих взглядов соседей. Здесь, в этом огромном, шумном и безразличном мире, они были просто двумя путниками, сошедшими на берег.

– Ты готова? – прошептала Сью, и в ее голосе Эмили услышала не страх, а предвкушение.

– Я ждала этого всю свою жизнь, Сьюзи, – ответила Эмили, оборачиваясь. – В Амхерсте я была птицей в золотой клетке, которая пыталась петь басом. Здесь я наконец-то смогу просто быть собой.

Их побег был дерзким и молниеносным. Несколько писем, оставленных на бюро, небольшая сумма денег, скопленная Сью, и бесконечная вера друг в друга. Англия казалась им единственным местом, где можно было исчезнуть и родиться заново.

Они сняли скромную квартиру в Блумсбери. Комнаты были тесными, с высокими потолками и камином, который постоянно дымил, но для них это был дворец. В первый же вечер, когда багаж был распакован, Эмили достала сверток, спрятанный на самом дне ее сундука.

– Помоги мне, – попросила она, глядя на Сью с немым мольбой и торжеством.

Сью развернула ткань. Там лежало мужское белье — грубые хлопковые трусы, которые Эмили купила у старьевщика еще в Бостоне, скрывая лицо под вуалью. Рядом лежали брюки из плотной шерсти, жилет и сюртук.

– Эмили... – Сью коснулась ткани. – Ты уверена? Это изменит всё. То, как люди смотрят на тебя. То, как мир будет с тобой разговаривать.

– Мир и так никогда не понимал меня, когда я была «мисс Дикинсон», – Эмили начала расстегивать пуговицы своего платья. – Они видели корсет, а не душу. Они слышали стихи, но не видели человека, который их писал. Я всегда чувствовала, что во мне живет мужчина, Сью. Мужчина, который любит тебя так, как ни один муж не сможет полюбить жену.

Сью помогла ей освободиться от слоев женской одежды. Когда последнее платье упало к ногам Эмили, она почувствовала себя так, словно с нее содрали старую, тесную кожу. Она надела мужское белье — непривычное, свободное, дающее ногам свободу движений, о которой она раньше только мечтала.

Затем были брюки. Сью помогла затянуть подтяжки. Жилет плотно обхватил грудь, скрывая очертания фигуры. Эмили посмотрела в зеркало и не узнала себя. Из глубины амальгамы на нее смотрел молодой человек с острым взглядом и решительно сжатыми губами.

– Чего-то не хватает, – пробормотала Сью. Она подошла к столу и взяла маленькую коробочку.

Внутри лежали накладные усы, искусно сделанные из натурального волоса. Сью аккуратно нанесла клей и прижала их над верхней губой Эмили. Ее пальцы дрожали, но взгляд был полон обожания.

– Мой джентльмен, – прошептала она, отступая на шаг.

Эмили провела рукой по усам. Ощущение было странным, но удивительно правильным. Она выпрямила спину, расправила плечи и сделала широкий шаг по комнате.

– Ну как? – спросила она, и ее голос непроизвольно стал глубже. – Я похож на того, кто может написать поэму о вечности и при этом заказать пинту эля в пабе?

Сью рассмеялась, и в этом смехе было столько нежности, что у Эмили перехватило дыхание.

– Ты выглядишь как человек, который наконец-то обрел свой дом, – Сью подошла ближе и взяла ее за руки. – Для меня ты всегда была такой, Эмили. Сильной, защищающей, смелой. Моим мужчиной.

– Тогда позволь мне пригласить тебя на прогулку, миссис Дикинсон, – Эмили шутливо поклонилась, протягивая руку. – Лондон ждет нас.

Они вышли на улицу, когда зажглись первые газовые фонари. Эмили чувствовала каждый шаг. Брюки шуршали о сапоги, трость, которую она купила по дороге, уверенно стучала по мостовой. Она больше не семенила мелкими шажками, как полагалось леди. Она шагала широко, уверенно, занимая в пространстве столько места, сколько ей хотелось.

Прохожие проходили мимо. Мужчина в цилиндре кивнул ей, когда они разминулись на узком тротуаре.

– Добрый вечер, сэр, – бросил он.

Эмили замерла на секунду, ее сердце пропустило удар. «Сэр». Это слово прозвучало как самая прекрасная музыка.

– Добрый вечер, – ответила она, стараясь говорить кратко и твердо.

Когда они отошли подальше, Сью сжала ее локоть.

– Ты слышала? Он назвал тебя «сэр»!

– Я слышала, Сьюзи. О, Господи, я слышала, – Эмили остановилась под светом фонаря. – Впервые в жизни мир увидел меня правильно.

Они зашли в небольшую кофейню, где пахло жареными зернами и старыми газетами. Эмили отодвинула стул для Сью, а затем села сама, небрежно закинув ногу на ногу. Это было так естественно, так просто.

– Что мы будем делать дальше? – спросила Сью, глядя на нее через стол. В ее глазах отражалось пламя свечи.

– Мы будем жить, – Эмили накрыла ее ладонь своей. – Я буду писать. Не как «поэтесса из Амхерста», а как человек, познавший истину. Я найду издателя. А ты... ты будешь моей музой, моей женой, моей жизнью. Здесь нас никто не знает. Мы можем быть кем угодно.

– Ты уже стал кем-то, Эмили, – Сью улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тени сомнения. – Ты стал собой.

Вечером, вернувшись в квартиру, они долго сидели у камина. Эмили сняла сюртук и жилет, оставшись в рубашке с закатанными рукавами. Она чувствовала себя невероятно легкой.

– Знаешь, – сказала она, глядя на огонь, – в Массачусетсе я часто думала, что Бог совершил ошибку. Что он вложил душу дикого орла в тело домашней канарейки. Но теперь я понимаю, что это было испытание. Чтобы я оценила этот момент.

Сью подошла к ней и села на пол у ее ног, положив голову на колено Эмили.

– Тебе не мешают... они? – Сью коснулась пальцами ее верхней губы, где все еще были приклеены усы.

– Они — моя броня, – ответила Эмили, перебирая темные локоны Сью. – С ними я чувствую, что могу защитить тебя. Что я могу стоять между тобой и всем миром.

– Ты и так всегда это делала, – Сью подняла голову, ее взгляд стал серьезным. – Твои слова были моей защитой. Твоя любовь была моей крепостью. Но теперь... теперь я вижу, как ты сияешь.

Эмили наклонилась и поцеловала ее. Это был другой поцелуй — не прячущийся в тени коридоров, не овеянный страхом разоблачения. Это был поцелуй человека, который вернул себе свое право на существование.

– Завтра я пойду в редакцию «Таймс», – сказала Эмили, когда они отстранились друг от друга. – Я представлюсь как мистер Э. Дикинсон.

– Они будут поражены твоим талантом, мистер Дикинсон, – прошептала Сью.

– Главное, что мой главный критик уже покорен, – Эмили улыбнулась, и в этой улыбке было столько мальчишеского задора, сколько Сью никогда не видела в Амхерсте.

Они легли в постель, и Эмили впервые не чувствовала тяжести ночной сорочки. Грубая ткань мужского белья напоминала ей о том, кто она теперь. Она была мужчиной, джентльменом, поэтом, беглецом. Но прежде всего, она была свободна.

Лондон шумел за окном, кареты грохотали по брусчатке, туман окутывал город, скрывая их тайну. Но в этой маленькой комнате не было тайн. Была только правда, которая наконец-то обрела голос и имя.

– Спи, Сьюзи, – прошептала Эмили, прижимая ее к себе. – Завтра начнется наш первый настоящий день.

– Я люблю тебя, Эмили, – сонно ответила Сью.

– Я люблю тебя, – отозвался «мистер Дикинсон», закрывая глаза и чувствуя, как усы щекочут кожу, подтверждая, что это не сон.

В ту ночь Эмили Дикинсон не снились стихи о смерти. Ей снились бескрайние поля, по которым она бежала, не путаясь в подоле платья, и ветер, который пел ей о том, что границы существуют только в умах тех, кто боится летать. Она больше не боялась. Она переплыла океан, чтобы стать тем, кем была рождена. И Англия, в своей туманной суровости, приняла ее как родного сына.