Поклонение

Холодный студийный свет заливал минималистичное пространство, отскакивая от белых стен и создавая резкие, графичные тени. В центре этого стерильного мира стоял он — человек, чьё имя давно стало синонимом абсолютного превосходства. 2013 год для Уле Эйнара Бьёрндалена был временем перепутья, временем, когда каждый его шаг рассматривали под микроскопом, ожидая либо триумфального возвращения, либо окончательного заката. Но здесь, перед объективом, он не выглядел уставшим.

На Уле был надет массивный, глянцевый пуховик-паффер новой коллекции. Ярко-алый нейлон, туго набитый пухом, делал его фигуру ещё более внушительной, почти монументальной. Широкие плечи, подчеркнутые кроем куртки, казались необъятными, а высокий воротник-стойка обрамлял его лицо, акцентируя внимание на ледяных голубых глазах и жёсткой линии челюсти.

Фотограф по имени Марк, худощавый мужчина с лихорадочным блеском в глазах, едва сдерживал дрожь в руках. Для него эта съёмка не была просто заказом. Для него это было паломничеством. Он годами следил за карьерой Короля биатлона, но не ради рекордов. Марка будоражила эта странная смесь атлетической мощи и скрытой, почти звериной гравитации, которую излучал норвежец.

– Уле, чуть больше разворота в плечах, – голос Марка слегка сорвался, – да, вот так. Представь, что ты на огневом рубеже. Ты спокоен, но внутри — сжатая пружина.

Бьёрндален послушно повёл плечом. Ткань пуховика отозвалась громким, сочным шорохом. Этот звук — трение дорогого нейлона о нейлон — отозвался внизу живота Марка резким уколом возбуждения. Он всегда был фетишистом. Фактуры, объёмы, синтетический блеск и то, как одежда скрывает, но одновременно подчеркивает силу тела — это сводило его с ума.

Уле расстегнул молнию наполовину, как того требовал сценарий съёмки. Под пуховиком оказалась лишь тонкая термофутболка, облегающая его торс как вторая кожа. Марк сглотнул. Он видел, как под тонкой тканью перекатываются мышцы. Бицепсы Бьёрндалена, выкованные десятилетиями изнурительных тренировок, казались стальными канатами. Каждое движение атлета было выверенным, экономным и пугающе сексуальным в своей функциональности.

– Великолепно... – прошептал Марк, не отрываясь от видоискателя.

Он чувствовал, как джинсы становятся невыносимо тесными. Кровь прилила к паху, пульсируя в такт щелчкам затвора. В его воображении Уле не просто позировал. Марк представлял, как эти мощные руки вжимают его в стену, как жесткая щетина царапает кожу, а этот огромный, раздутый пуховик поглощает их обоих, создавая кокон из жара и синтетики.

– Уле, подними руки, поправь капюшон, – скомандовал Марк, чувствуя, что теряет контроль.

Бьёрндален поднял руки, и рукава куртки задрались, обнажая рельефные предплечья. Вены на них сплетались в причудливый узор. Для Марка это стало последней каплей. Он присел, якобы выбирая нижний ракурс, и, прикрываясь массивной камерой, опустил свободную руку к ширинке своих джинсов.

Сквозь плотную ткань он сжал свой напряжённый член. Острое, почти болезненное удовольствие прошило позвоночник. Он продолжал снимать, делая кадр за кадром, пока его пальцы ритмично двигались под денимом.

– Да, именно так... – дышал он прерывисто. – Ты идеален. Ты просто машина.

Уле Эйнар замер, глядя прямо в объектив. Его взгляд был пронзительным. Он не был глупцом и не был новичком в мире шоу-бизнеса. Он видел, как изменилось дыхание фотографа, видел это странное, лихорадочное движение его руки в тени камеры. В норвежце проснулось что-то тёмное, азартное. Он никогда не скрывал своей ориентации от самого себя, хотя и не афишировал её публично в консервативном спортивном мире. Его привлекала власть, привлекало поклонение.

Уле медленно облизнул губы, не сводя глаз с Марка. Он намеренно напряг бицепс, заставляя рукав пуховика натянуться до предела, так что послышался характерный треск швов.

– Тебе нравится, как сидит эта куртка? – низким, вибрирующим голосом спросил Бьёрндален.

Марк замер, его рука под джинсами судорожно сжалась.

– Она... она подчёркивает твою силу, Уле, – выдохнул фотограф, чувствуя, как на лбу выступает пот. – Ты выглядишь в ней... доминирующим.

– Доминирующим, – повторил Уле, пробуя слово на вкус. – Я привык побеждать. Везде.

Он сделал шаг вперёд, выходя из круга света. Теперь он стоял совсем близко к Марку. Запах дорогого парфюма, смешанный с запахом новой синтетики и едва уловимым ароматом мужского пота, ударил фотографу в голову.

– Продолжай, – тихо сказал Бьёрндален, глядя сверху вниз на сжавшегося Марка. – Делай свои снимки. Я хочу видеть, как ты это делаешь.

Марк не мог пошевелиться. Его рука всё ещё лежала на паху, и он даже не пытался её убрать. Скрывать что-либо было бессмысленно. Уле видел его насквозь.

– Ты такой огромный в этом пуховике, – пробормотал Марк, окончательно сдаваясь своим фантазиям. – Эти мышцы... они не должны быть скрыты под тканью.

– Но тебе ведь нравится именно это, верно? – Уле усмехнулся, и в этой усмешке не было доброты. – Тебе нравится контраст. Мягкость пуха и твердость тела под ним.

Бьёрндален протянул руку и схватил Марка за подбородок, заставляя его смотреть на свои бицепсы, которые сейчас находились на уровне глаз фотографа.

– Смотри, – приказал Уле.

Марк смотрел, не в силах оторваться. Он чувствовал себя маленьким, незначительным рядом с этим гигантом в алом нейлоне. Его движения под джинсами стали быстрее, отчаяннее. Он фантазировал о том, как Уле срывает с него одежду, не снимая своего пуховика, как тяжесть этого атлетического тела придавливает его к холодному полу студии.

– Я хочу... – начал Марк, но голос подвёл его.

– Я знаю, чего ты хочешь, – перебил его Уле. – Но сначала закончи работу. Я хочу лучшие кадры в моей жизни. Покажи мне, насколько сильно я тебя заставляю дрожать.

Марк вскинул камеру, его пальцы летали по кнопкам управления. Он снимал как одержимый. Уле позировал с новой, пугающей энергией. Он расстегивал и застегивал куртку, демонстрируя игру мышц, он кутался в воротник, глядя исподлобья, он позволял ткани шуршать так громко, что этот звук заполнял всё пространство.

Для Марка это была симфония. Каждый щелчок затвора приближал его к развязке. Он уже не прятался. Его рука открыто ласкала себя через джинсы, пока другая удерживала тяжелую камеру.

– Да! Вот так! Уле, ты бог! – кричал он, почти не осознавая своих слов.

Бьёрндален стоял, широко расставив ноги, его руки упирались в бока, раздувая пуховик ещё сильнее. Он выглядел как непобедимая крепость.

– Я закончил... – выдохнул Марк, опуская камеру.

Он тяжело дышал, его лицо было красным, а глаза блестели от подступающих слёз удовольствия. Последнее движение руки — и он содрогнулся, чувствуя, как горячая волна разливается внутри.

Уле не отвернулся. Он наблюдал за этим моментом слабости с холодным любопытством победителя. Когда Марк немного пришёл в себя, Бьёрндален подошёл к нему вплотную и поправил воротник своего пуховика.

– Хорошая работа, Марк, – сказал он, и в его голосе проскользнула неожиданная теплота. – Надеюсь, фотографии будут стоить того зрелища, которое ты мне устроил.

– Они будут... идеальными, – прошептал фотограф, всё ещё не смея поднять глаз.

– Не сомневаюсь, – Уле развернулся и направился к раздевалке. – Оставь флешку у администратора. И Марк...

Он обернулся в дверях, его алый пуховик ярко сиял в полумраке.

– ...в следующий раз надень что-нибудь менее тесное. Мне не нравится, когда моим фотографам неудобно работать.

Дверь закрылась, оставив Марка в звенящей тишине студии. Он стоял посреди белого пространства, окружённый запахом нейлона и ощущением, что только что прикоснулся к солнцу, которое не обожгло его, а лишь позволило погреться в лучах своего ледяного величия. 2013 год продолжался, и для Уле Эйнара Бьёрндалена это было только начало новой охоты.