Я с тобой

Вечер в квартире на Охте выдался непривычно тихим. Александр Комолов, которого за глаза называли «принцем» преступного мира Петербурга, любил эти редкие часы одиночества. Здесь, в стенах своей квартиры, он мог сбросить маску холодного, расчетливого стратега и просто быть собой.

Шум воды в душевой кабине убаюкивал. Горячие струи смывали напряжение тяжелого дня, наполненного бесконечными звонками, терками и разруливанием чужих проблем. Саша выключил воду, накинул на бедра полотенце и вышел в спальню, растирая волосы другим, поменьше.

Удар пришел внезапно.

Это не была просто боль. Это была раскаленная спица, которую кто-то с силой вогнал в самый низ живота и провернул. Резкий, режущий спазм заставил Комолова согнуться пополам. Он не успел даже вскрикнуть — дыхание перехватило, а перед глазами рассыпались искры.

– Черт... – прохрипел он, вцепившись пальцами в край комода так сильно, что побелели костяшки.

Боль была живой и прожорливой. Она пульсировала, отдавая в пах, скручивая поясницу и стреляя куда-то в промежность. Саше казалось, что его внутренности медленно наматывают на кулак. Он медленно опустился на колени, тяжело дыша и чувствуя, как по спине катится холодный пот.

Минуты тянулись вечностью. А потом, так же внезапно, как и началась, острая фаза отступила. Осталась лишь противная, ноющая тяжесть, словно там, внутри, остался тлеющий уголек.

Александр осторожно поднялся, прислушиваясь к ощущениям. «Просто переутомление», — подумал он, хотя здравый смысл подсказывал обратное. — «Может, продуло. Или сожрал что-то не то. Пройдет».

Он не стал звонить врачу. Не стал жаловаться охране. В их мире слабость была непозволительной роскошью, даже если ты — правая рука самого Воронова.

---

Утро встретило Сашу серой петербургской хмарью и тупой, тянущей болью, которая никуда не делась. Она поселилась внизу живота, напоминая о себе при каждом шаге. Комолов одевался медленно, тщательно выбирая движения. Каждый наклон, каждая попытка застегнуть туфли отзывались неприятным давлением.

Звонок от отчима раздался, когда он уже пил кофе, пытаясь заглушить дискомфорт горячим напитком.

– Саш, заедь ко мне в офис, – голос Вениамина Сергеевича Воронова был спокойным, но не терпящим возражений. – Есть разговор по поводу новых складов.

– Буду через полчаса, Вениамин Сергеевич, – ответил Саша, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дорога до офиса Воронова, «хозяина» Охтинского района, казалась бесконечной. Каждая кочка на дороге отдавалась внутри тупым эхом. Саша стискивал зубы и молился об одном: чтобы тот вчерашний спазм не повторился прямо в кабинете.

Воронов сидел за своим массивным столом из темного дуба. Увидев пасынка, он отложил бумаги и жестом пригласил его сесть.

– Проходи, присаживайся.

Комолов вошел, стараясь идти как можно естественнее, но его движения были скованными, словно он был одет в невидимый корсет. Он медленно опустился в кресло, стараясь не менять положения корпуса.

Вениамин Сергеевич внимательно наблюдал за ним. Воронов любил Сашу. По-своему, жестко, как может любить человек, прошедший через мясорубку девяностых, но любил. Он знал каждое выражение лица пасынка, каждый его жест. И сейчас что-то было не так.

– Что с лицом, Александр? – прямо спросил Воронов, прищурившись. – Бледный как мел. И двигаешься, будто лом проглотил.

– Все в порядке, Вениамин Сергеевич, – Саша заставил себя улыбнуться, хотя внутри все сжалось от новой волны боли. – Просто не выспался. Много дел накопилось.

Воронов встал из-за стола, обошел его и остановился прямо перед Комоловым. Его тяжелый взгляд буквально сканировал парня.

– Не ври мне, – тихо, но веско произнес он. – Ты со мной с десяти лет. Я знаю, когда ты просто устал, а когда у тебя проблемы. Ты ранен? Кто-то зацепил?

– Нет, никто меня не цеплял, – Саша попытался встать, но резкое движение отозвалось такой болью в паху, что он невольно охнул и прижал руку к животу.

Воронов тут же оказался рядом, его тяжелая ладонь легла на плечо пасынка, не давая ему подняться.

– Говори правду. Сейчас же.

Саша понял, что отпираться бесполезно. Отчим не отстанет, а скрывать состояние становилось все труднее — лоб снова покрылся испариной.

– Вчера вечером... началось. Сильный спазм внизу живота. Резало так, что дышать не мог. К утру стало легче, просто ноет... – он выдохнул, прикрыв глаза. – Думал, пройдет само.

Воронов выругался, не стесняясь в выражениях. В его голосе смешались гнев и искренняя тревога.

– Идиот. Принц, блин, недоделанный. А если это аппендицит? Или почки? Ты решил в героя поиграть?

Он немедленно достал телефон и набрал номер, который знал наизусть.

– Игорь? Привет. Слушай, у меня тут ЧП. Комолов. Живот, боли в паху, пояснице. Да, сейчас привезу. Подготовь всё.

Убрав телефон в карман, Воронов посмотрел на Сашу так, что тот понял — спорить бесполезно.

– Вставай. Осторожно. Поедем на моей машине.

– Вениамин Сергеевич, я сам могу... – начал было Комолов.

– Заткнись, Саша, – отрезал отчим. – Сегодня ты просто пациент. Пошли.

---

В частной клинике, принадлежавшей старому знакомому Воронова, их уже ждали. Вениамин Сергеевич лично вел Сашу под локоть по коридорам, игнорируя попытки пасынка высвободиться. Он не доверял охранникам такие вещи — здесь был вопрос семьи.

Врач, седовласый мужчина с умными глазами, осмотрел Комолова в отдельном кабинете. Воронов не вышел, остался стоять у окна, скрестив руки на груди и внимательно слушая.

– Ложитесь на кушетку, Александр Константинович, – мягко сказал доктор. – Ноги согните в коленях. Где именно болит?

Саша подчинился. Когда врач начал пальпацию, Комолов не выдержал и вскрикнул, когда пальцы медика надавили на правую подвздошную область.

– Здесь? – уточнил врач.

– Да... и в спину отдает, – выдавил Саша, чувствуя, как лицо заливает краска от собственной беспомощности.

Осмотр длился около пятнадцати минут. УЗИ, экспресс-анализ крови — в этой клинике всё делалось молниеносно. Вениамин Сергеевич всё это время не проронил ни слова, лишь его тяжелое дыхание выдавало волнение.

Наконец, доктор отложил перчатки и посмотрел на Воронова.

– Ну? Не томи, Игорь, – буркнул Вениамин.

– Хорошего мало, но и не смертельно, если бы еще день подождали, – врач повернулся к Саше. – У вас, молодой человек, почечная колика. Камень пошел. Судя по локализации боли вчера — он выходил из почки, сейчас застрял в мочеточнике. Отсюда и иррадиация в пах и промежность. Плюс, на фоне застоя началось воспаление.

Саша почувствовал странное облегчение от того, что у боли появилось название.

– Что делать будем? – спросил Воронов, подходя ближе к кушетке.

– Госпитализировать. Будем дробить ультразвуком, если сам не выйдет в ближайшие часы. И антибиотики внутривенно. Александр Константинович, вы как вообще на ногах стояли? Боль при колике сравнима с родовыми схватками, а иногда и сильнее.

Комолов промолчал, глядя в потолок.

– Он у нас крепкий, – в голосе Воронова проскользнула гордость, мгновенно сменившаяся недовольством. – И упрямый как осел.

Когда врача вызвали подготовить палату, Вениамин Сергеевич сел на край кушетки рядом с Сашей. Он положил свою огромную ладонь на лоб пасынка, проверяя температуру, совсем как в детстве, когда маленький Сашка болел гриппом.

– Ты мне нужен живым и здоровым, слышишь? – негромко сказал он. – Дела подождут. Охта не провалится сквозь землю за пару дней.

– Простите, Вениамин Сергеевич, – тихо ответил Саша. – Не хотел вас беспокоить.

– Дурак ты, – Воронов едва заметно улыбнулся. – Ты мне не подчиненный, чтобы я о твоем «беспокойстве» думал. Ты сын. Хоть и колючий, как еж.

Саша закрыл глаза. Боль всё еще была с ним, но теперь, когда рядом был человек, который, несмотря на свою суровость, был его единственной настоящей семьей, она казалась терпимой.

– Отдыхай, – Воронов поднялся, услышав шаги медсестер в коридоре. – Я буду в коридоре. Пока тебя в палату не переведут и не обколют чем надо, я никуда не уйду.

Комолов проводил его взглядом. В этом жестоком мире, где каждый день был борьбой за власть и территорию, эта внезапная слабость и последовавшая за ней забота отчима напомнили ему о том, что важнее любых складов и авторитета.

Перед тем как провалиться в медикаментозный сон под капельницей, Саша подумал, что иногда стоит признаться в боли, чтобы почувствовать, что ты не один. Даже если ты — принц преступного мира.