Мы вместе.

Столица встретила шехзаде Мустафу промозглым ветром с Босфора и свинцовым небом, которое, казалось, давило на плечи тяжелее, чем расшитый золотом кафтан. Каждый шаг по плитам Топкапы давался ему с трудом. Мустафа шел, высоко подняв голову, стараясь сохранить ту величественную осанку, которой всегда славился род Османов, но бледность его лица, почти прозрачного в свете факелов, выдавала его истинное состояние.

Он был поразительно похож на мать, Махидевран-султан: те же тонкие, аристократические черты лица, те же печальные глаза, в которых застыла вековая усталость. Но от матери он унаследовал не только красоту, но и хрупкость тела. Мустафа не носил бороды, лишь коротко подстриженные усы подчеркивали белизну его кожи, делая его похожим на юного ангела, застрявшего в мире жестоких людей.

– Шехзаде, вам стоит опереться на мое плечо, – тихо произнес верный слуга, видя, как пальцы Мустафы судорожно сжались на рукояти меча.

– Не здесь, Ташлыджалы, – едва слышно ответил Мустафа. – Не в этих стенах. Здесь стены имеют глаза, и они не должны видеть мою слабость.

Когда двери султанских покоев распахнулись, Мустафа на мгновение зажмурился от яркого света свечей. Селим, теперь уже Султан Селим Хан, стоял у окна, глядя на ночной Стамбул. Услышав шаги, он стремительно обернулся. Его лицо, сохранившее рыжеватый отблеск волос отца, озарилось радостью, которая тут же сменилась глубокой тревогой.

– Брат! – Селим сделал шаг навстречу, широко раскинув руки для объятий.

Мустафа склонился в глубоком поклоне, но Селим, не дожидаясь, пока тот выпрямится, подхватил его под локти. Пальцы султана нащупали сквозь дорогую ткань кафтана лишь острые кости. Селим вздрогнул.

– Мустафа... Что с тобой? Ты стал тоньше тростинки, – голос Селима дрогнул от неприкрытого страха.

– Дорога была долгой, повелитель, – Мустафа попытался улыбнуться, но губы лишь болезненно дернулись. – Мой желудок, как вы знаете, не жалует кочевую жизнь.

Селим внимательно всмотрелся в лицо брата. Под глазами Мустафы залегли глубокие тени, а кожа казалась пергаментной. Султан осторожно подвел брата к низкому дивану, устланному парчой.

– Садись. Немедленно. Принесите шербет! И лекаря, позовите главного лекаря! – крикнул Селим в сторону двери.

– Не нужно лекарей, Селим, – Мустафа опустился на подушки, чувствуя, как внутри начинает разгораться знакомый, тягучий огонь. – Они всё равно скажут то же самое. Покой и диета. Ни того, ни другого в нашей жизни нет.

– Я звал тебя, чтобы разделить радость восшествия на престол, а не для того, чтобы ты угас в моих покоях, – Селим сел рядом, не сводя с брата обеспокоенного взгляда. – Ты выглядишь так, будто болезнь выпивает из тебя жизнь по капле.

Мустафа хотел ответить, но внезапный спазм скрутил его внутренности так резко, что он невольно согнулся пополам, прижав руки к животу. Дыхание перехватило, а перед глазами поплыли черные круги.

– Мустафа! – Селим вскочил, поддерживая брата за плечи. – Где болит? Опять приступ?

– Пройдет... – выдохнул шехзаде, стискивая зубы так, что на скулах заиграли желваки. – Просто... нужно переждать.

Но приступ не собирался отступать. Мустафа знал этот ритм: сначала острая боль, как от удара кинжалом, затем тошнота и изнуряющая слабость, которая могла длиться сутки, лишая его возможности даже глотнуть воды. Его тело, и без того истощенное, содрогалось от мелкой дрожи.

Селим, видя, как лоб брата покрывается холодной испариной, обернулся к вошедшим слугам.

– Принесите теплые припарки и отвар мяты с медом. И пусть никто не смеет входить без моего приказа! – рявкнул он, теряя свое обычное спокойствие.

Он помог Мустафе лечь, подложив под его спину расшитые подушки. Султан сам, отстранив слуг, смочил полотенце в прохладной воде и приложил его к горячему лбу брата. В этот момент он не был великим правителем огромной империи, он был просто младшим братом, который с ужасом смотрел на то, как угасает единственный человек, в чьей искренности он никогда не сомневался.

– Почему ты не написал мне, что тебе так плохо? – Селим взял холодную руку Мустафы в свои ладони, пытаясь согреть ее.

– Ты только что взошел на трон, Селим, – голос Мустафы стал совсем слабым, почти шепотом. – У тебя тысячи забот. Я не хотел быть еще одной обузой. Моя болезнь – это мой крест. Матушка страдала так же... Это цена за нашу кровь.

– Глупости! – Селим сжал его пальцы. – Кровь Османов должна давать силу, а не забирать ее. Я найду лучших врачей из Персии, из самой Европы, если понадобится. Ты не умрешь, Мустафа. Я не позволю.

Мустафа закрыл глаза. Боль накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Он чувствовал, как сознание начинает ускользать, погружая его в марево, где смешивались лица матери, отца и братьев, которых уже не было в живых.

– Селим... – прошептал он, едва шевеля губами.

– Я здесь, брат. Я никуда не уйду.

– Пообещай мне... – Мустафа с трудом разомкнул веки, глядя на брата затуманенным взором. – Если этот приступ станет последним... позаботься о моей матушке. В Манисе... ей будет одиноко.

– Замолчи! – в глазах Селима блеснули слезы, которые он даже не пытался скрыть. – Ты сам будешь заботиться о ней. Ты поправишься. Ты останешься здесь, в Стамбуле, под моим присмотром. Я не отпущу тебя обратно, пока не увижу румянец на твоих щеках.

Мустафа хотел возразить, сказать, что его присутствие в столице вызовет кривотолки среди янычар и визирей, что его жизнь всегда будет угрозой для спокойствия Селима. Но новый спазм был такой силы, что шехзаде лишь глухо застонал, теряя связь с реальностью.

Селим смотрел на него, и в его сердце боролись два чувства: безграничная любовь к брату и ледяной страх потери. Он знал, что многие при дворе желали смерти Мустафы, видели в его болезни знак свыше или удобный случай избавиться от конкурента. Но для Селима Мустафа был тем самым высоким, статным юношей, который когда-то учил его держать лук, чья улыбка была теплее солнца Эгейского моря.

– Ты будешь жить, – упрямо повторил Селим, склонившись к самому уху брата. – Даже если мне придется отдать половину своей жизни Аллаху, чтобы он оставил тебя мне.

Ночь тянулась бесконечно. В покоях пахло травами и воском. Султан Селим, правитель трех континентов, сидел на полу у постели больного брата, не выпуская его руки. Он смотрел на бледное, почти прозрачное лицо Мустафы и понимал, что корона, которая теперь тяготила его голову, не стоит и одного вздоха этого человека, ставшего для него последней связью с тем временем, когда они были просто детьми, не знавшими вкуса власти и горечи предательства.

К утру буря в животе Мустафы немного утихла, сменившись тяжелым, забытьем. Его дыхание выровнялось, хотя лицо по-прежнему оставалось пугающе белым. Селим, не смыкавший глаз, осторожно коснулся лба брата. Жар спал.

– Повелитель, – тихо позвал Газанфер-ага, стоя у дверей. – Диван ждет. Паши собрались.

Селим медленно поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Он бросил последний взгляд на спящего Мустафу, который в утреннем свете казался еще более хрупким.

– Пусть лекари не отходят от него ни на шаг, – распорядился Селим, поправляя кафтан. – Если хоть один волос упадет с его головы, если он поморщится от боли и мне не сообщат – я велю казнить каждого.

– Слушаюсь, повелитель.

Селим вышел из покоев, расправив плечи. Его взгляд снова стал холодным и проницательным, как и подобает султану. Но в глубине души он продолжал молиться – не о победах и не о золоте, а о том, чтобы бледная тень, лежащая на его диване, снова обрела плоть и кровь.

Стамбул просыпался, шум базаров и крики чаек доносились даже сквозь толстые стены дворца. Но в сердце Топкапы, за закрытыми дверями султанских покоев, продолжалась тихая битва за жизнь того, кто был слишком красив и слишком слаб для этого жестокого мира. Мустафа спал, не зная, что его приезд в столицу навсегда изменил ход истории, которую Селим был полон решимости переписать ради брата.