Обмен телами и жизнями

Гроза ворвалась в город внезапно, словно раненая хищница. Она рычала раскатами грома, метала во тьму слепящие копья молний и хлестала по окнам ледяными струями дождя. Милана, съежившись под тонким одеялом, слушала эту ярость и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. День в школе выдался особенно тяжелым. Леон снова был в ударе. Он не бил ее, нет. Он предпочитал более изощренные пытки: едкие насмешки, брошенные вполголоса, но так, чтобы слышал весь класс; «случайно» пролитый на ее тетрадь сок; подножка в забитом коридоре, после которой она рассыпала по грязному полу все содержимое своего рюкзака под дружный хохот его компании.

Она ненавидела его. Ненавидела его смазливую, вечно ухмыляющуюся физиономию, его самоуверенную походку, его силу, которой он так бездумно пользовался, чтобы утверждаться за счет слабых. За счет нее. И в то же время она его боялась. Животным, первобытным страхом, от которого холодели руки и перехватывало дыхание.

Засыпая под аккомпанемент грозы, Милана думала лишь об одном: пусть завтрашний день никогда не наступит.

---

Будильник заорал так, что, казалось, в уши воткнули раскаленные иглы. Это была не ее тихая, мелодичная трель, а какой-то агрессивный, хрипящий рок, от которого вибрировала вся комната. Милана с трудом разлепила тяжелые веки и попыталась нащупать телефон, чтобы выключить этот кошмар. Рука показалась ей странно большой и тяжелой. Она неуклюже шлепнула по тумбочке, смахнув что-то на пол. Звук разбитого стекла.

– Черт, – пробормотала она и замерла. Голос был не ее. Низкий, с хрипотцой. Мужской.

Паника начала затапливать сознание ледяной водой. Милана рывком села на кровати. Комната была не ее. Темные обои, заваленный одеждой и пустыми банками из-под энергетика пол, огромный постер с какой-то рок-группой на стене. Пахло пылью, мужским одеколоном и чем-то еще… потом. Ее комната пахла лавандой и книгами.

Дрожащими ногами она ступила на холодный пол, путаясь в складках огромной черной футболки, в которой спала. Тело ощущалось чужим. Высокое, широкоплечее, с буграми мышц, которых у нее никогда не было. Она доковыляла до зеркала, висевшего на двери шкафа, и закричала. Вернее, попыталась закричать. Из горла вырвался лишь сдавленный, сиплый звук.

Из зеркала на нее смотрел Леон.

Его растрепанные темные волосы, его наглые серые глаза, сейчас расширенные от ужаса, его чуть припухлые губы, искривленные в гримасе неверия. Это было его лицо. Его тело. Но глаза… в глубине зрачков плескался ее собственный, знакомый до боли страх.

Она подняла руку – большую, с длинными пальцами и сбитыми костяшками – и коснулась щеки отражения. Кожа была теплой, настоящей. Легкая щетина колола подушечки пальцев. Это не сон. Это безумный, невозможный, чудовищный кошмар наяву.

Гроза. Ночная гроза. Что-то случилось. Что-то непоправимое.

Если она в теле Леона… то где тогда он?

Ответ пришел сам собой, и от него стало еще страшнее. Он… в ее теле.

Дверь в комнату приоткрылась.

– Леон, ты встал? Опоздаешь же! – раздался незнакомый женский голос. – Я тебе завтрак оставила.

Милана не смогла выдавить ни слова. Она просто кивнула, глядя на свое отражение, и женщина, видимо, его мать, удовлетворенно закрыла дверь.

Завтрак. Школа. Ей нужно идти в школу. В этом теле. Ей придется столкнуться с его друзьями, его учителями, его жизнью. И главное – с ним. С Леоном, запертым в ее хрупкой, беззащитной оболочке.

Кое-как натянув на себя первые попавшиеся джинсы и толстовку, которые пахли его резким парфюмом, она почувствовала себя самозванкой в чужой броне. Эта одежда была щитом, но под ним трепетала все та же испуганная Милана. Спустившись на кухню, она увидела на столе тарелку с яичницей. Запах еды вызвал приступ тошноты. Она схватила со стула рюкзак – тяжелый, набитый чем-то непонятным, – буркнула нечто нечленораздельное в сторону женщины, сидевшей за столом с чашкой кофе, и выскочила за дверь.

Мир изменился. Он стал ниже, или это она стала выше? Люди на улице казались меньше. Проходившие мимо парни кивали: «Здаров, Леон!». Девчонки из параллельного класса, завидев ее, захихикали и начали что-то шептать друг другу, бросая кокетливые взгляды. Это было невыносимо. Она привыкла быть невидимкой, серой мышкой, скользящей вдоль стен. А сейчас она была центром внимания, и каждый взгляд ощущался как физический удар. Она инстинктивно ссутулилась, попыталась вжать голову в плечи, но мощное тело Леона сопротивлялось, оно было создано, чтобы доминировать, а не прятаться.

Школьный двор гудел, как растревоженный улей. И тут же, едва она вошла в ворота, ее перехватили.

– Лео, ну ты где пропадал? – высокий, шумный парень по имени Стас, главный приспешник Леона, хлопнул ее по плечу так, что она едва устояла на ногах. – Мы тебя уже обыскались. Ты чего такой бледный? С призраком встретился?

Рядом стоял второй его друг, Артем, более тихий и наблюдательный. Он смотрел на нее странно, прищурив глаза.

– Ты выглядишь… не так, – протянул он.

– Не выспался, – прохрипела Милана, молясь всем богам, чтобы ее голос звучал достаточно убедительно.

– А, ну понятно, – снова заржал Стас. – Опять всю ночь в сети рубился? Ладно, пошли, сейчас звонок будет. Кстати, смотри, кто там. Наша мышка серая.

Он кивнул в сторону входа в школу. Там, растерянно озираясь по сторонам, стояла она. То есть, ее тело. Маленькая, худенькая фигурка в ее любимом бежевом свитере. Но что-то было не так. Плечи были напряженно расправлены, подбородок чуть вздернут, а в глазах… в ее обычно испуганных, опущенных долу глазах сейчас плескалась неприкрытая ярость и паника. Леон.

В этот момент к нему (к ней?) подошла Лера, ее единственная подруга, и что-то весело защебетала. В ответ «Милана» резко дернула плечом, сбрасывая ее руку, и бросила что-то короткое и злое. Лера отшатнулась, на ее лице отразилось недоумение и обида.

Сердце Миланы (настоящей Миланы, запертой в теле Леона) ухнуло вниз. Он испортит ей все. Он разрушит ее и так хрупкий мирок, распугает тех немногих, кто был к ней добр.

– Эй, ты куда? – крикнул ей в спину Стас, но она уже не слушала.

Она шла через толпу, которая расступалась перед ней, как вода перед ледоколом. Она должна с ним поговорить. Немедленно.

Она нагнала его у лестницы, ведущей на второй этаж. Там было не так людно.

– Постой, – бросила она, и голос Леона прозвучал как приказ.

«Милана» обернулась. Взгляд был колючим, злым.

– Нам надо поговорить, – сказала она, стараясь, чтобы никто не услышал. – Пойдем.

Она схватила «ее» за тонкое запястье и потащила за собой по коридору, к запасному выходу, которым почти никто не пользовался. Чувствовать под своими пальцами собственную хрупкую кость было до жути странно.

Оказавшись в пустом тупике у запертой двери, он вырвал руку.

– Не трогай меня! – прошипел он ее голосом. Звучало жалко и в то же время угрожающе. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его взгляде смешались ненависть и страх. Страх от собственного бессилия в этом слабом теле.

– Так, слушай сюда, мышка, – зашипел Леон, тыча в ее новую широкую грудь тонким пальцем. – Только попробуй кому-нибудь об этом рассказать! Я тебе… я…

Он запнулся, видимо, осознав, что его обычные угрозы в данном положении звучат смешно. Что он мог ей сделать? Расцарапать?

Милана посмотрела на него сверху вниз. Впервые в жизни она смотрела на Леона без страха. Раздражение, растерянность, даже злость – да. Но не страх. Это было пьянящее чувство.

– Кому я могу рассказать? – горько усмехнулась она, и низкий голос придал ее словам неожиданный вес. – Своим друзьям? У меня их почти нет. Твоим? Они меня в порошок сотрут, даже не выслушав. Никто нам не поверит. Нас сочтут сумасшедшими.

Она провела рукой по волосам – его волосам – и устало прислонилась к стене.

– Нам надо придумать, как поменяться обратно. А пока… пока придется осваиваться в своих новых телах. Изображать друг друга.

Леон в ее теле смотрел на свои – ее – тонкие руки, на дурацкие балетки на ногах. На его лице отразилось такое отвращение, что Милане стало почти его жаль.

– Мда, это точно, – процедил он сквозь зубы. – Это просто какой-то ад. Я чувствую себя… никаким. Слабым. Меня сейчас чуть девчонка какая-то с ног не сбила!

– Добро пожаловать в мой мир, – тихо ответила Милана.

Прозвенел звонок, оглушительный и требовательный.

– У меня сейчас алгебра, – сказала она. – Кабинет двести пятый. У тебя… у меня… литература. Триста двенадцатый. Просто сиди тихо и ничего не делай. Пожалуйста. Не влипни ни во что.

– А ты? – злобно спросил Леон. – Что ты будешь делать?

– То же самое, – вздохнула она. – Постараюсь не отсвечивать.

Они встретились взглядами. Враги, запертые в одной лодке посреди штормового океана.

– После уроков. Здесь же, – бросил он и, развернувшись на каблуках своих – ее – балеток, почти бегом скрылся в ожившем коридоре.

Милана осталась одна. Она посмотрела на свои новые руки. Руки, которые столько раз причиняли ей боль. Теперь они были ее. И ей предстояло прожить в этом теле целый день.

---

Урок алгебры вела Мария Ивановна, строгая дама предпенсионного возраста, которая искренне считала Леона безнадежным тупицей и хулиганом. Милана села на его обычное место – последняя парта у окна, рядом с ухмыляющимся Стасом.

– Ну что, Лео, готов к контрольной? – прошептал тот. – Я себе шпоры на все варианты сделал, могу поделиться.

Милана только неопределенно качнула головой. Контрольная. Она совсем забыла. Впрочем, для нее алгебра никогда не была проблемой.

Мария Ивановна раздала листки с заданиями. Милана пробежала глазами по уравнениям и задачам. Ничего сложного. Она взяла ручку – пальцы Леона сжимали ее непривычно и грубо – и начала писать. Цифры и знаки ложились на бумагу ровными, уверенными рядами. Она так увлеклась, что не заметила, как Стас и Артем, сидевшие рядом, смотрят на нее во все глаза. Леон никогда не писал контрольные. Обычно он либо сдавал пустой лист, либо пытался списать так нагло, что его выгоняли из класса.

Минут через двадцать она закончила. Еще раз все проверив, она встала и пошла к учительскому столу. В классе повисла тишина. Все взгляды были прикованы к ней.

Она молча положила листок на стол Марии Ивановны. Та подняла на нее очки.

– Что это, Соколов? – спросила она с ледяной иронией. – Решил побить рекорд по скорости сдачи пустого листа?

– Я все решил, – тихо ответила Милана.

Учительница недоверчиво взяла работу. Ее брови поползли на лоб. Она пробежалась глазами по строчкам, потом еще раз, медленнее. Выражение ее лица сменилось с насмешливого на изумленное.

– Иди… садись, Соколов, – растерянно пробормотала она.

Милана вернулась на свое место под аккомпанемент изумленного шепота.

– Чувак, ты чего? – толкнул ее в бок Стас. – Ты что, реально все решил? Сам?

– Просто настроение было, – буркнула Милана, отворачиваясь к окну.

Она чувствовала себя странно. Часть ее трепетала от страха – она привлекла внимание, нарушила привычный порядок вещей. Но другая, новая, проснувшаяся в этом сильном теле часть, испытывала злорадное удовлетворение. Она утерла нос Марии Ивановне. Она заставила всех замолчать. Впервые в жизни ее ум оценили, пусть и приписав заслуги Леону. И это чувство… ей нравилось.

---

В это же самое время в кабинете литературы Леон переживал худшие минуты в своей жизни. Он сидел за партой Миланы – первой, прямо перед учительским столом. Все вокруг казалось огромным. Хрупкое тело не слушалось, ему было холодно в тонком свитере, хотелось съежиться, но гордость не позволяла.

Учительница, Елена Петровна, молодая и восторженная, обожала Милану за ее любовь к поэзии.

– Миланочка, – пропела она, – может быть, ты прочтешь нам отрывок из «Евгения Онегина», который мы разбирали на прошлом уроке? Письмо Татьяны. У тебя это так проникновенно получается.

Леон застыл. Какой еще Онегин? Какое письмо? Он смутно помнил, что они проходили что-то такое, но он в это время рисовал в тетради карикатуры на одноклассников.

Весь класс уставился на него. Он почувствовал, как щеки заливает краска. Его, Леона Соколова, заставляют читать стишки перед всеми! И он не может отказаться, не может послать училку куда подальше, потому что он сейчас – тихая, послушная Милана.

– Я… не готова, – пролепетал он ее тонким голоском.

Елена Петровна удивленно моргнула.

– Странно, Милана. На тебя это не похоже. Ты неважно себя чувствуешь?

– Да, голова болит, – ухватился он за спасительную соломинку.

– Ну хорошо, садись.

Он плюхнулся на стул, чувствуя на себе десятки любопытных и разочарованных взглядов. Позади захихикали Катя и Марина – главные школьные модницы, которые обычно вешались ему на шею.

– Смотри, наша зубрила сегодня не в форме, – громким шепотом сказала Катя. – Наверное, двойку получила, вот и трагедия.

Марина толкнула портфель, стоявший у парты Леона, и тот с грохотом упал, рассыпав по полу ручки и тетради. Девчонки снова засмеялись.

Внутри Леона вскипела слепая ярость. Будь он в своем теле, он бы одним взглядом заставил их заткнуться. А если бы не поняли – одним движением сгреб бы их обеих за шкирку. Но сейчас… сейчас он сидел в этом жалком, слабом теле, и все, что он мог – это сжать маленькие кулачки и испепелять их взглядом. Он наклонился, чтобы собрать вещи, и почувствовал, как к горлу подступает унизительный комок. Он. Собирает. Рассыпанные. Вещи. С пола. Под смех девчонок.

Он поднял голову и посмотрел на них. В его взгляде, отраженном в глазах Миланы, было столько холодной, концентрированной злобы, что Катя с Мариной мгновенно заткнулись и испуганно отшатнулись. Они никогда не видели «мышку» Милану такой. В ее взгляде не было страха или обиды. В нем была угроза.

Леон медленно собрал вещи, сел за парту и уставился в одну точку. Он впервые в жизни почувствовал себя жертвой. Беспомощной, униженной. И это чувство было омерзительным. Он вдруг с пугающей ясностью понял, что именно это испытывала Милана каждый день. Каждый раз, когда он ее задевал. Только она, в отличие от него, не могла даже ответить таким взглядом.

До конца урока он не проронил ни слова. Он просто сидел, и в его голове билась одна мысль: он должен вернуть свое тело. Любой ценой. Иначе он здесь сойдет с ума.

---

Остаток дня прошел как в тумане. Милана в теле Леона успешно отбилась от назойливых предложений Стаса пойти после школы «погонять мяч» или «попугать малолеток», сославшись на головную боль. Она отвечала на уроках, чем приводила учителей в состояние когнитивного диссонанса. На перемене она пряталась в туалете, чтобы ни с кем не пересекаться. Каждый шаг в этом чужом теле, каждый разговор чужим голосом был пыткой.

Леон в теле Миланы тоже вел себя странно. Он молчал, на всех смотрел исподлобья и шарахался от любого, кто пытался с ним заговорить. Лера несколько раз пыталась подойти к «подруге», но натыкалась на такую ледяную стену, что в конце концов обиженно отошла.

Когда прозвенел последний звонок, Милана почувствовала одновременно облегчение и новую волну паники. Сейчас им предстоял самый сложный разговор.

Она, как и договаривались, пошла к запасному выходу. Он уже был там. Стоял, прислонившись к стене, в ее бежевом свитере, и выглядел донельзя несчастным и злым.

– Ну что, умник? – прошипел он, когда она подошла. – Придумал что-нибудь?

– Я не умник, я умница, – машинально поправила она и тут же осеклась. Это было так странно. – Нет. Я не знаю, что делать. Это похоже на бред, но… мне кажется, это из-за грозы. Какая-то аномалия. Молния…

– И что ты предлагаешь? Ждать следующей грозы и стоять под молнией в обнимку? – язвительно спросил он.

– Не знаю! – в ее голосе, голосе Леона, прорвалось отчаяние. – Я не знаю! Но нам надо что-то делать! Я не могу так жить! Я не могу быть тобой! Твои друзья… они ужасны. И все на меня смотрят!

– А я, по-твоему, в восторге? – взвился он. – На меня сегодня чуть портфель не уронили, и все смеялись! И какая-то дура заставляла меня стихи читать! Я чуть не сдох от стыда! Это твое тело… оно ни на что не способно!

– Оно способно быть незаметным! – выкрикнула она. – То, чего твое тело не умеет в принципе!

Они замолчали, тяжело дыша и сверля друг друга взглядами. Вражда никуда не делась, но к ней примешивалось нечто новое – общее несчастье, которое делало их союзниками поневоле.

– Ладно, – первым нарушил молчание Леон. – Проехали. Что будем делать сегодня? Мы не можем пойти по домам. Твоя мама заметит, что с тобой что-то не так, а моя…

– Твоя мама тоже, – закончила за него Милана. – Она утром уже смотрела на меня странно.

– Нам нужно место, где можно все обсудить. Спокойно. Без свидетелей, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали конструктивные нотки.

Милана задумалась. Где? У нее дома – исключено. У него – тем более.

– Есть одно место, – неуверенно начала она. – Старая заброшенная оранжерея за парком. Туда никто не ходит. Я… я иногда хожу туда читать.

Леон скривился. «Читать». Для него это слово звучало как ругательство. Но выбора не было.

– Ладно. Веди, – бросил он.

Они вышли из школы через задний двор. Идти рядом было пыткой. Она – высокая, сильная, уверенно шагающая. Он – семенящий рядом в ее теле, постоянно спотыкающийся и злящийся на собственную неловкость. Это была самая странная пара, которую только можно было вообразить.

До оранжереи было минут двадцать пешком. Они шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Милана думала о том, что это шанс. Шанс понять, почему он такой. Почему он выбрал ее своей жертвой. А Леон… Леон с ужасом осознавал, каково это – быть маленьким и слабым в огромном, враждебном мире. И это открытие ему совсем не нравилось.

Они стояли на пороге полуразрушенной оранжереи со стеклянными стенами, заросшей диким виноградом. Внутри, сквозь мутные стекла, виднелись силуэты давно погибших экзотических растений.

– Ну, пришли, – сказала Милана. – Теперь давай думать. Что мы помним о вчерашнем вечере?

Они вошли внутрь. Пахло сырой землей и прелыми листьями. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь грязные стекла, рисовали на полу причудливые узоры.

– Я помню, что лег спать злой, как черт, – начал Леон. – Думал о… о школе. О тебе.

Милана вздрогнула.

– А я… я тоже думала о тебе, – тихо призналась она. – И о грозе. Я пожелала, чтобы завтрашний день не наступал.

Они посмотрели друг на друга. Неужели чье-то отчаянное желание, усиленное яростью другого и мощью стихии, могло сотворить такое?

– Это бред, – отрезал Леон. – Полный бред. Должно быть логическое объяснение.

– А то, что мы стоим здесь, в чужих телах – это логично? – не выдержала Милана.

Он не ответил. Он просто сел на старый каменный бордюр и обхватил голову руками. Ее руками.

Милана села напротив. Впереди была неизвестность. Им предстояло не только найти способ вернуться обратно, но и прожить неопределенное время в шкуре своего злейшего врага. И почему-то ей казалось, что самое страшное испытание только начинается.