? Почему

Два года — это много или мало? Для кого-то это просто семьсот тридцать дней, пролетающих в суете. Для Фёдора Нечитайло это время стало бесконечной серой лентой, свитой из чувства вины, недосказанности и пустого кресла на кухне.

Когда Вару уехал, он не оставил записки. Он просто собрал свой рюкзак, закинул туда пару футболок и верный баллончик с краской, и исчез в утреннем тумане, пока весь дом ещё спал. Фёдор узнал об этом последним. Он стоял посреди пустой комнаты Пятого клона, глядя на голые стены, с которых были сорваны плакаты, и чувствовал, как внутри что-то с треском лопается.

Он хотел кричать. Хотел догнать, схватить за плечи, встряхнуть так, чтобы эти дурацкие зелёные очки слетели с переносицы, и наконец-то сказать то, что жгло горло уже не первый месяц. Сказать, что его выходки — это не просто раздражение, а единственное, что заставляет Фёдора чувствовать себя живым. Сказать, что он любит этого невыносимого тролля до безумия, до дрожи в пальцах, до темноты в глазах.

Но Вару уехал. И никто не знал, куда.

За эти два года мир клонов изменился. Без своего «создателя» и без постоянных провокаций Вару они начали отдаляться. Куромаку первым нашёл работу в другом научном центре и съехал. За ним потянулись остальные: Ромео и Феликс решили попробовать пожить в столице, Данте ушёл в горы искать дзен, а Габриэль просто последовал за ним. Пик исчез в неизвестном направлении, даже не попрощавшись.

Фёдор остался один в старом доме. В доме, где каждый угол напоминал о зелёных кудрях и едком смехе.

Сегодняшний вечер ничем не отличался от сотен предыдущих. Фёдор сидел в гостиной, перебирая старые наброски карт. Дождь методично барабанил по стеклу, создавая усыпляющий ритм. Вдруг в дверь постучали.

Стук был негромким, но настойчивым. Фёдор нахмурился. Курьер? В такое время? Или кто-то из клонов решил навестить старика-создателя?

Он подошёл к двери, приложил руку к холодному дереву и замер на секунду, прежде чем повернуть замок. Когда дверь распахнулась, холодный ночной воздух ворвался в прихожую, принося с собой запах дождя и дешёвого табака.

На пороге стоял человек в мокрой тёмной толстовке. Капюшон был накинут на голову, но из-под него вызывающе поблёскивали ярко-зелёные очки с чёрными спиралями.

– Ну что, Создатель, не ждал? – Голос был чуть более хриплым, чем два года назад, но это был он. Без сомнений.

Фёдор почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая пульсом в висках. Он стоял, не в силах пошевелиться, боясь, что это очередное видение, порождённое одиночеством.

– Вару?.. – прошептал он, и его голос сорвался.

– Нет, блин, призрак коммунизма, – парень усмехнулся, стряхивая капли воды с рукава. – Ты так и будешь стоять соляным столбом или впустишь погреться? Я, вообще-то, два дня в поезде трясся.

Фёдор не ответил. Вместо этого он сделал шаг вперёд, почти вываливаясь на крыльцо, и крепко, до хруста в рёбрах, обнял Вару. Он вцепился в мокрую ткань его куртки так, словно если он отпустит сейчас, Вару снова растворится в тумане на следующие два года.

– Эй, эй! Полегче, папаша! – Вару попытался отшутиться, но его голос дрогнул. – Ты мне сейчас позвоночник в трусы высыпешь...

– Замолчи, – выдохнул Фёдор ему в плечо. – Просто замолчи.

Вару замер. Он не ожидал такой реакции. Обычно Фёдор читал ему нотации, злился или пытался воспитывать. Но сейчас в этом объятии было столько отчаяния и немой мольбы, что все заготовленные колкости застряли в горле. Вару медленно, словно нехотя, поднял руки и обнял Фёдора в ответ, утыкаясь носом в его шею.

– Ты приехал, – Фёдор наконец отстранился, но продолжал держать Вару за плечи, внимательно вглядываясь в его лицо, скрытое за очками. – Почему ты не сказал, куда уезжаешь? Почему просто исчез?

– А что, ты бы меня остановил? – Вару криво усмехнулся, проходя в дом и скидывая мокрые кеды. – Все вы только и ждали, когда я свалю. «Вару, не делай этого», «Вару, ты всех достал»... Я просто упростил вам жизнь.

– Ты идиот, – Фёдор закрыл дверь и прислонился к ней спиной. – Ты полный, безнадёжный идиот, если действительно так думал.

– Ой, началось, – Вару закатил глаза (Фёдор был уверен, что он это сделал, даже через очки). – Где остальные? Что-то подозрительно тихо. Опять Зонтик рыдает в подушку, а Курилка считает дебет с кредитом?

– Их здесь нет, Вару. Все разъехались. Почти два года назад.

Вару замер на полпути к кухне. Он медленно обернулся, и на его лице на мгновение промелькнуло выражение, которое он никогда не позволял себе показывать — растерянность.

– В смысле? Совсем?

– Совсем, – подтвердил Фёдор, проходя мимо него и ставя чайник. – После твоего уезда... всё как-то развалилось. Я не смог их удержать. Да и не хотел, если честно. Без тебя этот дом стал слишком правильным. Слишком пустым.

Вару сел на край кухонного стола, привычно болтая ногами. Он молчал, и это молчание было непривычно тяжёлым.

– А ты? – спросил он тише. – Почему ты остался?

– Ждал, – просто ответил Фёдор.

Он повернулся к Вару. В слабом свете кухонной лампы Пятый клон выглядел старше. Лицо осунулось, кудри стали длиннее и беспорядочнее. Но за этой маской цинизма Фёдор видел того самого парня, который когда-то рисовал рожицы на его чертежах, просто чтобы привлечь внимание.

– Вару, я... – Фёдор запнулся. Слова, которые он репетировал тысячи раз, вдруг показались слишком мелкими. – Я тогда, в день твоего отъезда, хотел сказать тебе кое-что важное. Но не успел. И потом два года проклинал себя за это.

Вару замер, перестав болтать ногами. Он напрягся, как натянутая струна.

– И что же это? Очередное правило карточного мира? – Его голос звучал нарочито безразлично, но пальцы судорожно вцепились в край столешницы.

– Нет, – Фёдор сделал шаг к нему, сокращая расстояние. – Я хотел сказать, что люблю тебя. Не как своё творение, не как клона... а как человека, без которого мой мир теряет всякий смысл. Я люблю тебя до безумия, Вару. И эти два года были адом, потому что я не знал, увижу ли я тебя снова.

В кухне повисла тишина, прерываемая только свистом закипающего чайника. Вару сидел неподвижно, словно превратился в статую. Его рука медленно поднялась к лицу, и он чуть сдвинул очки на кончик носа. Фёдор впервые за долгое время увидел его глаза — ярко-зелёные, блестящие от подступающих слёз, которые Вару отчаянно пытался скрыть.

– Ты... ты сейчас серьёзно? – Вару шмыгнул носом, и его маска окончательно дала трещину. – Это не какая-то твоя дурацкая проверка? Не пранк?

– Какие уж тут пранки, – Фёдор грустно улыбнулся и протянул руку, осторожно касаясь щеки Вару. – Я никогда не был так серьёзен.

Вару вдруг резко спрыгнул со стола и ткнулся лбом в грудь Фёдора, пряча лицо. Его плечи мелко задрожали.

– Ты хоть представляешь, какой ты придурок? – пробормотал он глухо, и Фёдор почувствовал, как его футболка намокает. – Я ведь уехал, потому что думал... думал, что если останусь, то сойду с ума. Я смотрел на тебя и понимал, что никогда не буду для тебя никем, кроме косячного эксперимента. Я ненавидел себя за то, что люблю тебя.

Фёдор затаил дыхание. Он осторожно обнял Вару за голову, зарываясь пальцами в его непослушные волосы.

– Значит, мы оба идиоты, – прошептал он.

– Оба, – согласился Вару, всхлипнув, а потом вдруг резко отстранился и вытер глаза рукавом, возвращая очки на место. – Но чур, я идиот посимпатичнее.

Фёдор рассмеялся — впервые за два года это был искренний, облегчённый смех. Он смотрел на Вару и понимал, что, несмотря на все трудности, несмотря на то, что дом пуст, а будущее туманно, главное сейчас здесь. На его кухне. С зелёными волосами и невыносимым характером.

– Чай будешь? – спросил Фёдор, выключая чайник.

– Буду, – Вару снова запрыгнул на стол, возвращая себе привычный наглый вид. – И пожрать чего-нибудь найди. Я голодный как собака. И учти, Создатель, я вернулся не просто так. Я планирую перекрасить эту скучную гостиную в нормальный цвет. Скажем... в неоново-зелёный.

– Делай что хочешь, – Фёдор улыбнулся, доставая чашки. – Главное — не уезжай больше.

Вару на мгновение замолчал, глядя в окно на струи дождя, а потом перевёл взгляд на Фёдора. В глубине его зелёных стёкол промелькнуло что-то тёплое и непривычно нежное.

– Куда ж я теперь от тебя денусь, – тихо сказал он. – Ты же без меня совсем заплесневеешь.

Дождь за окном продолжал идти, но в старом доме больше не было холодно. Два года разлуки сгорели в пламени маленькой кухонной лампы, оставив после себя лишь понимание: иногда нужно потерять всё, чтобы наконец-то набраться смелости и сказать правду.

– Кстати, – Вару хитро прищурился, принимая кружку с чаем. – Раз уж у нас вечер откровений... Твой кофе — полная дрянь. Я научу тебя варить нормальный.

– Ловлю на слове, – кивнул Фёдор, садясь напротив.

Они сидели на кухне до самого рассвета, разговаривая обо всём и ни о чём сразу. Вару рассказывал о том, как работал оформителем в каком-то заштатном городишке, как едва не попал в полицию за граффити и как скучал по их вечным спорам. Фёдор слушал, не сводя с него глаз, боясь упустить хоть одно слово.

Мир вокруг них мог рушиться, клоны могли быть на другом конце света, но здесь, в этом маленьком пространстве, время наконец-то потекло правильно. Разбитые стёкла прошлого срослись, и сквозь них теперь виделось совсем другое будущее. Яркое, хаотичное и абсолютно зелёное.