Роды

Шестерня. Шесть жизней. Один удар. Ад, который я выдержала.

Всё началось с удара. Пьяный мудак, с которым я встречалась, влетел на кухню, орал, что я шлюха, что дети не от него, что я сгубила ему жизнь. Я стояла у стола, прижимая руки к огромному животу, и просила его уйти. А потом — замах. Его кулак, как кувалда, врезался прямо в мой низ. Я услышала, как что‑то хрустнуло внутри — не кости, а что‑то влажное, живое, перекрученное, как мокрая тряпка. Мир рухнул. Я упала на колени, дыхание перехватило, из горла вырвался хрип, которого я сама не узнала. Внутри всё перевернулось — я почувствовала, как один из малышей провалился вниз, ножками вперёд, будто его вышвырнули туда ударом. А через секунду — схватка. Не волна, а удар электрошоком в копчик, от которого я взвыла так, что стёкла задрожали.

– ААААААА! Ты, тварь! Что ты наделал?! ААААААА!

Он побледнел, попятился, вылетел за дверь, хлопнув так, что посыпалась штукатурка. А я осталась одна на полу, в луже собственных вод и крови, с животом, который сводило адскими судорогами. Шестерня. Шесть жизней внутри меня. И я знала — один из них, тот, что принял удар, уже не двигался. Я чувствовала его мёртвую тяжесть среди живых шевелений остальных.

Схватки накатывали одна за другой — каждая сильнее предыдущей. Я каталась по полу, вцеплялась ногтями в линолеум, оставляя кровавые царапины, и орала в пустоту, захлёбываясь слюной и слезами.

– ААААААА! ПОМОГИТЕ! БЛЯДЬ, КТО-НИБУДЬ! Я УМИРАЮ! ААААААА! РАДИ БОГА, КТО-НИБУДЬ!

И в этот момент я услышала шаги — быстрые, тяжёлые, как удары сердца. Дверь распахнулась, и на пороге стоял он. Ник. Мой враг. Врач, который разрушил мою карьеру, переспал с моим мужем и растоптал мою жизнь. Я ненавидела его до дрожи, до тошноты, до спазмов в горле, но сейчас, когда боль разрывала меня на куски, а внутри меня умирал мой ребёнок, его лицо стало моей единственной надеждой.

– Ты?! – заорала я, пытаясь отползти по мокрому полу. – Убирайся! Не прикасайся ко мне! ААААААА! Я лучше сдохну!

Но он не ушёл. Он рухнул на колени прямо в лужу моей крови, схватил меня за плечи, притянул к себе так сильно, что я почувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу до синяков. Его глаза были красными, он дрожал, как в лихорадке.

– Я слышал твой крик, – сказал он хрипло, чуть не плача. – Я видел, как тот идиот смылся. Я знаю, что у тебя шестерня! Первый идёт ножками, второй — поперёк, третий, четвёртый и пятый — нормально, но шестой… – он заглянул мне в глаза, и я увидела в них ужас, – шестой принял удар. Он мёртв внутри тебя, я не слышу его сердце. Но я не дам тебе умереть. Мы вытащим его, даже если мне придётся разорвать тебя руками. Ты слышишь меня?! Я не дам тебе умереть!

Схватка накрыла с новой силой — я закричала, вцепившись в его рубашку, и выплюнула ему в лицо:

– ААААААА! Сделай что-нибудь! Я сгораю! ААААААА!

Он прижал меня к себе, поцеловал в лоб — горячими, сухими губами, — и прошептал:

– Я здесь. Но сначала — на кровать. Твой проход закрыт как пробка. Нужно растягивать вручную. Будет ад, но иначе ты разорвёшься и истечёшь кровью. Кричи, я разрешаю. Кричи сколько хочешь.

– Я хочу в воду! – зарыдала я, чувствуя, как новая схватка скручивает меня. – Пожалуйста, в воду!

– Вода потом, – сказал он твёрдо. – Сначала — раскрытие. Или ты хочешь, чтобы твои дети задохнулись в этом закрытом проходе?

Он подхватил меня на руки — я была тяжёлая, мокрая, вся в слизи и крови, — и швырнул на кровать, как тряпичную куклу. Я забилась, пытаясь оттолкнуть его, но схватка скрутила меня, и я завыла, выгибаясь дугой. Он встал между моих ног, надел перчатки, смазал пальцы гелем и ввёл их внутрь — резко, без предупреждения, на всю глубину.

– ААААААА! – взвизгнула я как резаная, чувствуя, как его пальцы раздвигают меня. – Осторожнее, ублюдок! ААААААА!

– Раскрытия нет, – сказал он стальным голосом, хотя его руки дрожали. – Ноль. Абсолютный ноль. Я буду растягивать. Кричи, блядь, кричи сколько хочешь!

Он начал растягивать — грубо, настойчиво, с такой силой, что я почувствовала, как мышцы трещат под его пальцами, как кровь течёт по моим ногам, пропитывая простыни. Я закричала в голос, срывая горло до хрипа:

– ААААААА! Прекрати! Разорвёшь! ААААААА!

– Нет, – сказал он спокойно, почти равнодушно, но его глаза горели безумным огнём. – Надо шире. Ещё. Я вижу, что проход закрыт, но я его открою.

Он добавил гель, ввёл три пальца, потом четыре — я чувствовала, как он раздвигает меня, как будто ломает дверь, которая не открывается. Я взвыла так, что стёкла задрожали, и забилась на кровати, пытаясь уползти от его рук:

– ААААААА! Блядь! Больно-о-о! Я не могу! ААААААА! Останови!

– Можешь, – прошептал он и вдруг поцеловал меня в губы — жадно, с привкусом моей же крови, которую я прокусила до мяса. – Ты сильная, слышишь? Я люблю тебя, дура! Я всегда любил! Кричи, я здесь! Кричи в мои губы!

Я рыдала, кусала его плечо, впивалась ногтями в его руки до крови, оставляя глубокие царапины, а он всё растягивал, добавлял гель, массировал шейку матки изнутри, и боль становилась нечеловеческой. Я орала без остановки, захлёбываясь слезами и слюной.

Через два с половиной часа ада, когда я уже хрипела, теряя сознание от боли, он сказал:

– Теперь в воду. Быстро. Твой проход готов.

Он стащил меня с кровати, затащил в бассейн, сам забрался сзади, обнял — его руки дрожали, но держали крепко, почти сжимая меня в тиски. Тёплая вода обволокла тело, но боль не ушла — она стала глубже, острее. Первый малыш давил ножками, я чувствовала, как его ступни упираются в мой вход, пытаясь прорваться наружу.

– Тужься! – скомандовал он, прижимаясь к моей спине.

Я зарычала, собрав остатки сил, и толкнула — из меня выскользнули крошечные ступни, тёплые и скользкие. Я закричала от шока и боли:

– ААААААА! Ножки! Я чувствую ножки! ААААААА!

– Давай ещё! – он поддерживал их, направляя, помогая им выйти. – Тужься, любимая, тужься!

Я тужилась, чувствуя, как выходят ягодицы, туловище, ручки — маленькие, слабые ручки. А потом головка застряла — самая широкая часть. Боль стала космической, я почувствовала, как разрываюсь изнутри, как мышцы трещат, не выдерживая давления. Я заорала, захлёбываясь водой, которая плескалась вокруг.

– ААААААА! Рвёт! Я сейчас лопну! ААААААА! Помоги!

Он просунул пальцы, растягивая проход в последний раз, и поцеловал меня в шею, в мокрые волосы, в плечо, приговаривая:

– Терпи, родная, терпи! Тужься! Ещё одна потуга!

Я задержала дыхание, чувствуя, как темнеет в глазах, и толкнула из последних сил — голова вышла с хлюпающим, влажным звуком, и всё тело малыша выскользнуло в его руки. Он перерезал пуповину, но я уже чувствовала, как тьма затягивает меня. Глаза закатились, руки обмякли, голова упала на его плечо — я провалилась в чёрную пустоту.

Когда я очнулась, я лежала на кровати, мокрая, вся в крови — простыни были красными, пропитанными насквозь. Первый малыш кричал рядом в пелёнке, его крик был пронзительным и живым. Надо мной склонился он, Ник, бледный как смерть, с красными от слёз глазами, с капельками пота на лбу, и целовал меня в лоб, в щёки, в губы.

– Ты вернулась, – выдохнул он, и его голос дрожал. – Я думал, что потерял тебя. Второй, третий, четвёртый, пятый и шестой ещё внутри. Второй — поперёк, он застрял. Я буду поворачивать. Кричи, я не дам тебе умереть. Кричи, любимая!

Вторая схватка ударила — дикая, разрывающая, она скрутила меня в бараний рог, и я закричала, извиваясь на кровати:

– ААААААА! ААААААА! Боже, как больно!

Он сразу залез рукой, нащупал плечико второго малыша, и начал поворачивать его. Я чувствовала, как его пальцы захватывают тело ребёнка, как он разворачивает его внутри меня, нащупывая правильное положение. Боль была инопланетной — я орала, билась головой о подушку, впивалась ногтями в его плечи, оставляя кровавые полосы, а он целовал меня в затылок, в шею, в мокрые волосы, и говорил, почти кричал:

– Ещё! Ещё! Я почти повернул! Терпи, любимая! Тужься!

Я тужилась, рыча, чувствуя, как его пальцы разворачивают малыша, как он проходит через мой растянутый проход, и второй выскользнул — живой, кричащий, с красным личиком. Он положил его рядом с первым, и я на секунду выдохнула.

Но отдыха не было. Третий пошёл головкой — легче, но всё равно адски. Он выскользнул с криком, и я почувствовала, как силы покидают меня. Четвёртый — тоже головкой, я уже была без сил, но он вышел, живой, с громким плачем. Пятый. Он был крупным, и я чувствовала, как он упирается, не хочет выходить, давит на кости таза.

– Пятый крупный, – сказал он, и его голос был напряжённым. – Он застрял. Нам нужно менять позы. Кричи, я с тобой.

Он перевернул меня на левый бок, подложив подушку под таз. Я завыла от боли, чувствуя, как он снова вводит пальцы, помогая ребёнку развернуться.

– ААААААА! БОЛЬНО! ААААААА!

– Тужься! – крикнул он, надавливая на мой живот сверху.

Я тужилась, но он не шёл. Я чувствовала, как он застревает, как его головка упирается в кость. Он перевернул меня на четвереньки — я уткнулась лицом в подушку и заорала, чувствуя, как его руки сжимают мой живот, проталкивая ребёнка.

– ААААААА! НЕ МОГУ! ААААААА! ОН СЛИШКОМ БОЛЬШОЙ!

– Можешь! – крикнул он, надавливая с удвоенной силой. – Давай, сука, тужься!

Я тужилась, чувствуя, как его ладони вдавливают пятого в проход, как он проходит через меня, разрывая мышцы, и наконец выскользнул — живой, с громким криком. Он положил его рядом с остальными.

Теперь шестой. Мёртвый. Я чувствовала его внутри — холодный, неподвижный, тяжёлый, как камень. Он не шевелился, не пытался выйти. Он был мёртв, и я знала это.

– Шестой, – сказал он, и его голос дрогнул, сломался. – Он мёртв. Я не слышу его сердце. Но я вытащу его. Кричи, любимая. Кричи. Я с тобой.

Он усадил меня на край кровати, свесив ноги, и встал между ними на колени. Его руки легли на мой живот, и он начал давить сверху, проталкивая мёртвое тело вниз. Я закричала, чувствуя, как он давит, как мёртвый ребёнок упирается в мой закрытый проход.

– ААААААА! НЕ ИДЁТ! ААААААА! ОН НЕ ИДЁТ!

– Ложись на спину! – скомандовал он, и я упала на подушки. Он поднял мои ноги к своим плечам, почти сложив меня пополам, и надавил на промежность снаружи, пытаясь расширить проход. Я заорала так, что, казалось, сорвала голос до хрипа.

– ТУЖЬСЯ, СУКА, ТУЖЬСЯ! – крикнул он, продолжая давить. – Я ПРОТАЛКИВАЮ ЕГО!

Я тужилась, но он не шёл. Он был мёртв, тяжёл, и он не помогал мне. Я чувствовала, как моя промежность трещит, как кровь хлещет, заливая простыни, как я разрываюсь изнутри.

– Меняем позу! – крикнул он, переворачивая меня на живот и подкладывая подушку под таз. – Теперь дави вниз!

Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала, как он давит на мой копчик, проталкивая мёртвого ребёнка через мой разорванный проход. Я кричала без остановки, захлёбываясь слезами, слюной и кровью.

Он давил и давил, пока головка не начала выходить — медленно, с хрустом, с треском разрываемой ткани. Потом плечи — они прошли с таким трудом, что я почувствовала, как мои кости таза расходятся. И наконец всё тело выскользнуло — синюшное, безжизненное, с запёкшейся кровью на лице.

– НЕТ! – заорала я. – ОН МЁРТВ! ААААААА! ОН МЁРТВ!

Он даже не медлил. Он вытер его лицо, очистил дыхательные пути, положил на пелёнку и начал реанимацию — жёстко, отчаянно, с такой силой, что я слышала, как хрустят крошечные рёбра под его пальцами. Два пальца на грудь, ритм, сила — он давил, считая вслух. Искусственное дыхание — его губы накрывали ротик малыша, вдувая воздух. Снова массаж.

– ДАВАЙ! – кричал он, и его голос срывался на крик. – ДЫШИ! ТЫ НЕ УМРЁШЬ! ТВОЯ МАМА ТЕБЯ ЖДЁТ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ДЫШИ!

Прошла минута. Две. Три. Четыре. Пять. Ничего. Я уже не дышала, смотря в потолок пустыми глазами, чувствуя, как жизнь уходит из меня вместе с кровью. И вдруг — тонкий, едва слышный писк, как треск стекла. Ребёнок дёрнулся, судорожно вздохнул, открыл рот, и из него вырвался крик — слабый, надрывный, но живой. Он закричал. Он дышал.

Я завыла, захлёбываясь слезами и кровью, чувствуя, как сердце вырывается из груди.

– ААААААА! ЖИВОЙ! ААААААА! ОН ЖИВОЙ! ВСЕ ШЕСТЕРО! ААААААА!

Он поднял шестого, прижал к своей груди на секунду, потом положил мне на живот, рядом с остальными. Шестеро. Все шестеро живые. Я держала их дрожащими руками, чувствуя, как они дышат, как бьются их маленькие сердечки, как они прижимаются ко мне, ища тепло.

Но послед не выходил. Плацента застряла, и я чувствовала, как матка сокращается, пытаясь вытолкнуть её, но ничего не происходило.

– Послед не выходит, – сказал он, и его голос был спокойным, но я видела, как дрожат его руки. – Мне снова залезать. Будет очень больно. Кричи, я с тобой.

Он снял перчатки, надел новые, смазал руку гелем и медленно ввёл её внутрь — по запястье, выше, нащупывая плаценту. Я закричала так, что, казалось, мир рухнул, что стены обрушились, что небо упало на землю.

Он нащупал край плаценты, захватил её пальцами и начал вытягивать — медленно, аккуратно, но с силой. Я чувствовала, как она отрывается от стенки матки, как его рука раздвигает меня, как кровь хлещет наружу. Я кричала без остановки, чувствуя, как он вытаскивает послед, кусок за куском.

Он вытащил плаценту — целую, с комками крови и слизи. Кровотечение остановилось. Всё кончилось.

Мы лежали ввосьмером — я, Ник, шестеро малышей. Четверо орали во всё горло, двое сопели, прижимаясь к моей груди. В комнате пахло кровью, водой, слезами и жизнью. Простыни были в лохмотьях, вода в бассейне стала красной, свечи почти догорели.

– Я тебя люблю, – прошептал он, и в его глаза стояли слёзы, которые он не сдерживал. Он целовал меня в лоб, в губы, в мокрые щёки, прижимая к себе.

– И я тебя, – ответила я, чувствуя, как силы покидают меня, как сознание уплывает в тёплую тьму. – Спасибо… за каждого из них…

Свечи догорали, но в комнате было тепло от наших объятий и от шести криков, которые наполнили её жизнью. Мы были вместе. Навсегда.