???

В особняке Эдуарда всегда пахло одинаково: дорогим табаком, старой кожей и мертвой тишиной. Эта тишина была его единственной верной спутницей на протяжении тридцати трех лет. Люди видели в нем зверя, безжалостного мясника, чьи руки по локоть в крови, а сердце — кусок обточенного гранита. У него не было друзей, лишь тени, жаждущие его денег. У него не было семьи, лишь враги, ждущие его ошибки.

А потом появилась она.

Эмилия. Восемнадцать лет чистого, неразбавленного света. В тот день в кофейне он ждал информатора, готовый сломать тому пальцы, если информация окажется ложной. Но подошла она. Она не отвела взгляд, не вздрогнула от его тяжелого, давящего присутствия. Она просто улыбнулась — так искренне, будто он был обычным человеком, а не монстром из городских легенд.

– Ваш двойной эспрессо, без сахара, – пропела она, ставя чашку на стол. – Хорошего вам дня!

Этот голос стал его проклятием. Эдуард, который никогда не просил, а только брал, впервые в жизни почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он взял её номер. Они общались месяц, и каждый звонок, каждое сообщение были для него глотком кислорода в вакууме. Он влюбился с одержимостью человека, который всю жизнь провел в темноте и вдруг увидел солнце.

И, как всякий хищник, он решил это солнце присвоить. Он не мог позволить ей уйти, не мог допустить, чтобы кто-то другой коснулся её или, что еще хуже, причинил ей боль из-за него. Он запер её в своем особняке. Огромный сад, шелковые простыни, любые драгоценности — всё было у её ног. Платой была свобода.

Удивительно, но Эмилия не возненавидела его. Она приняла это с той же кроткой улыбкой.

Сегодняшний ужин был тихим, если не считать её звонкого голоса. За длинным дубовым столом, уставленным изысканными блюдами, сидели двое: мужчина, чье лицо напоминало суровую маску, и девушка, похожая на экзотическую птицу.

– А потом, представляешь, кот соседа залез на дерево и не мог спуститься три часа! – Эмилия активно жестикулировала, её глаза сияли в свете канделябров. – Весь двор собрался, даже пожарных хотели вызывать, а он просто увидел сосиску и спрыгнул сам. Это было так глупо и мило одновременно!

Эдуард смотрел на неё, почти не притрагиваясь к еде. В его груди разливалось тепло, которое пугало его сильнее, чем дуло пистолета у виска. Он был счастлив. Впервые за три десятилетия в его доме не было одиночества. Она заполняла собой каждую трещину в его душе.

– Тебе нравится жаркое? – спросил он, и его голос, обычно холодный, прозвучал непривычно мягко.

– Оно чудесное, Эдуард, – она накрыла его ладонь своей маленькой ладошкой. – Но мне больше нравится, когда ты улыбаешься. Ты сегодня такой серьезный.

Он перевернул руку и переплел их пальцы.

– Я просто думаю о том, как мне повезло, – честно ответил он.

Но счастье зверя всегда граничит с безумием. В ту же ночь всё изменилось. Тьма, которую он так долго сдерживал, вырвалась наружу. Страх потери превратился в паранойю, а страсть — в насилие. Он не услышал её «нет», не заметил слез, которые застыли в её глазах. Он просто взял то, что считал своим, разрушив хрупкий мир, который они строили месяц за месяцем.

На следующее утро дом погрузился в липкий, болезненный туман. Эмилия заболела. Лихорадка скрутила её тело, лицо побледнело, а губы потрескались. Она лежала в огромной кровати, похожая на сломанную куклу.

Эдуард не отходил от неё ни на шаг. Вина грызла его изнутри, как стая голодных псов. Он ждал криков, ждал, что она будет плевать ему в лицо, проклинать, требовать свободы. Он был готов к любой каре.

Но реальность оказалась страшнее.

Когда он вошел в спальню с подносом лекарств, Эмилия приподнялась на локтях. Её взгляд был затуманенным от жара, но в нем не было ни капли злобы.

– Иди ко мне, – прошептала она, протягивая к нему дрожащие руки.

Эдуард замер, едва не выронив стакан.

– Эмилия... я... – он не мог подобрать слов. Его горло перехватило.

– Тише, – она слабо улыбнулась, и эта улыбка полоснула его по сердцу острее любого ножа. – Мне холодно. Пожалуйста, согрей меня.

Он сел на край кровати, и она тут же прильнула к нему, пряча лицо на его груди. Её кожа была огненной, дыхание — прерывистым. Она не просто не злилась — она искала в нем защиты от той боли, которую он же ей и причинил.

– Ты не уходишь? – спросила она, вцепляясь пальцами в его рубашку.

– Нет, маленькая. Я здесь, – он обнял её, чувствуя, как внутри всё рушится. – Прости меня. Пожалуйста, прости.

– Я не обижаюсь, – пробормотала она, закрывая глаза. – Ты просто очень сильно меня любишь, да? Иногда любовь бывает колючей.

Эти слова стали его личным адом. Он прижал её к себе сильнее, баюкая, как самое ценное сокровище. Весь день она не отпускала его. Стоило ему попытаться встать, чтобы принести воды или вызвать врача, как она начинала метаться и звать его по имени.

Она спала, только когда он был рядом. Когда он чувствовал её слабое сердцебиение, прижатое к своему, он понимал: она не простила его в обычном смысле слова. Она просто полностью, без остатка, растворилась в нем, потеряв инстинкт самосохранения.

К вечеру жар немного спал, но Эмилия оставалась пугающе тихой. Она сидела в его объятиях, перебирая пальцами пуговицы на его жилете.

– Эдуард? – позвала она тихо.

– Да, родная?

– Ты ведь никогда меня не отпустишь? Даже если я буду просить?

Он заглянул в её глаза и увидел там немой вопрос, смешанный с обреченностью.

– Никогда, – выдохнул он, целуя её в висок.

– Хорошо, – выдохнула она, закрывая глаза. – Тогда мне не нужно бояться. Потому что, кроме тебя, у меня никого нет.

Он смотрел в окно на заходящее солнце, которое окрашивало сад в кроваво-красные тона. Он победил. Он получил её преданность, её тело, её жизнь. Но, глядя на её бледное лицо, он впервые осознал, что, заперев её в этой золотой клетке и сломив её волю, он убил ту самую девушку из кофейни, которую полюбил.

И самым страшным было то, что она сама помогла ему это сделать.

– Спи, – прошептал он, чувствуя, как по щеке скатывается единственная, скупая слеза. – Я здесь. Я всегда буду здесь.

Эмилия лишь плотнее прижалась к нему, и в этой тишине особняка, среди роскоши и греха, они оба были окончательно и бесповоротно потеряны.