Ах папочка

В просторной гостиной загородного дома царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом торшеров. Воздух казался тяжелым, пропитанным ароматом дорогого парфюма и едва уловимым запахом алкоголя. Хёнджин стоял посреди комнаты, чувствуя, как прохладный воздух касается его обнаженной кожи. На нем не было ничего, кроме тонкого кожаного чокера, плотно облегающего шею — символа его полной принадлежности.

Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Минхо. Он не спеша поправил манжеты своей рубашки, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по фигуре Хёнджина.

— Подойди сюда, — негромко произнес Минхо, усаживаясь в глубокое кожаное кресло и широко расставляя ноги.

Хёнджин послушно двинулся вперед, стараясь, чтобы его походка была грациозной. Каждый шаг отдавался легкой дрожью в коленях. Он опустился на ковер прямо перед Минхо, чувствуя, как внутри нарастает привычное возбуждение.

— Ты сегодня был послушным? — спросил Минхо, запуская пальцы в длинные светлые волосы Хёнджина и резко оттягивая их назад, заставляя того поднять голову.

— Да, папочка, — прошептал Хёнджин, приоткрывая губы. — Я ждал тебя весь день. Я делал всё так, как ты любишь.

Минхо усмехнулся, его большой палец медленно очертил контур нижней губы Хёнджина.

— Моя маленькая шлюшка, — удовлетворенно констатировал он. — Ты ведь знаешь, что сегодня у нас будут гости? Мои друзья скоро приедут. Они очень хотели посмотреть на мой новый трофей.

Сердце Хёнджина пропустило удар. Он знал, что это значит. В такие вечера границы дозволенного стирались, и он становился объектом общего пользования, игрушкой, которую Минхо милостиво позволял трогать другим, чтобы еще раз подчеркнуть свою власть.

— Я сделаю всё, что ты прикажешь, — Хёнджин прижался щекой к колену Минхо, чувствуя грубую ткань брюк. — Только не оставляй меня одного.

— Ты никогда не бываешь один, когда я рядом, — Минхо наклонился ниже, его дыхание опалило ухо Хёнджина. — Но сегодня ты должен постараться. Разведи ножки шире, покажи им, какой ты нетерпеливый.

Вскоре раздался звон дверного колокольчика. Хёнджин замер, его тело напряглось, а по бедрам пробежала едва заметная влага. Он чувствовал себя уязвимым и в то же время невероятно возбужденным от мысли, что сейчас на него будут смотреть чужие глаза.

В комнату вошли двое мужчин. Один из них, Чанбин, окинул Хёнджина плотоядным взглядом, не скрывая своего интереса.

— Ого, Минхо, ты не преувеличивал, — протянул Чанбин, проходя вглубь комнаты. — Он действительно выглядит так, будто создан для того, чтобы его использовали.

— Он и создан для этого, — холодно отозвался Минхо, поглаживая Хёнджина по плечу. — Хёнджин, поздоровайся.

Хёнджин медленно раздвинул колени, демонстрируя свою готовность и полную открытость. Он чувствовал, как краска стыда смешивается с восторгом от собственного бесстыдства.

— Здравствуйте, — тихо произнес он, глядя снизу вверх на пришедших.

— Какой вежливый, — усмехнулся второй гость, Чан, подходя ближе. — И такой мокрый. Минхо, ты его совсем не жалеешь?

— Зачем жалеть то, что приносит столько удовольствия? — Минхо рывком поднял Хёнджина на ноги и толкнул его в сторону гостей. — Забавляйтесь. Но помните, чья это собственность.

Чанбин первым сократил расстояние. Его руки, грубые и сильные, легли на талию Хёнджина, притягивая его к себе.

— Ну что, шлюшка, покажешь нам, на что ты способен? — прошептал он, начиная издевательски медленно ласкать его тело.

Хёнджин закрыл глаза, отдаваясь во власть чужих рук. Он чувствовал на себе взгляды всех троих. Минхо наблюдал за процессом со стороны, потягивая виски из стакана, и этот взгляд обжигал сильнее любого прикосновения.

— Встань на колени перед ним, — скомандовал Минхо, указывая на Чана.

Хёнджин подчинился мгновенно. Он привык к командам, они давали ему чувство защищенности в этом хаосе страсти. Чан расстегнул ремень, и Хёнджин, не дожидаясь дальнейших указаний, принялся за дело, стараясь угодить другу своего хозяина.

— Смотри на меня, — голос Минхо прозвучал резко.

Хёнджин поднял глаза, продолжая свои действия, и встретился взглядом с Минхо. В глазах того читалось темное удовлетворение.

— Хороший мальчик, — проговорил Минхо, подходя ближе и кладя руку на затылок Хёнджина, направляя его движения. — Ты ведь любишь, когда тебя берут все вместе, правда?

— Да, папочка... — с трудом выдохнул Хёнджин, когда Чанбин начал ласкать его сзади, намеренно грубо впиваясь пальцами в нежную кожу.

Издевательства были частью игры. Гости не скупились на едкие замечания, называя его самыми грязными словами, но для Хёнджина это было лишь подтверждением его значимости для Минхо. Чем больше его унижали другие, тем слаще казалось возвращение в руки хозяина.

Спустя час, когда гости, удовлетворенные и утомленные, покинули дом, в гостиной снова воцарилась тишина. Хёнджин лежал на ковре, тяжело дыша, его тело было покрыто красными отметинами и следами чужого присутствия.

Минхо подошел к нему и легко подхватил на руки, словно Хёнджин ничего не весил.

— Ты справился, — тихо сказал Минхо, неся его в сторону спальни. — Ты был великолепен.

— Ты доволен мной? — Хёнджин прижался к его груди, вдыхая родной запах, который теперь казался единственным спасением.

— Очень, — Минхо уложил его на широкую кровать и сам навис сверху. — А теперь я напомню тебе, кто здесь настоящий хозяин.

Он не был нежен. Его движения были властными и требовательными, словно он хотел стереть все следы чужих прикосновений своим собственным телом. Хёнджин выгибался под ним, выкрикивая его имя, чувствуя, как заполняется пустота внутри.

— Я люблю тебя, папочка, — всхлипнул Хёнджин, когда пик наслаждения накрыл его с головой.

— Знаю, — ответил Минхо, целуя его в висок, но в его голосе по-прежнему слышалась та сталь, которая так пугала и одновременно притягивала Хёнджина. — И поэтому ты всегда будешь принадлежать только мне. Даже когда я делюсь тобой с миром.

В эту ночь Хёнджин заснул, крепко прижатый к Минхо, зная, что завтра всё повторится снова. Его жизнь превратилась в бесконечный цикл подчинения и страсти, и он не желал себе другой судьбы. Быть шлюшкой для своего папочки было единственным, что давало ему ощущение реальности в этом холодном, расчетливом мире.