..

Холод подземелий Слизерина обычно пропитывал Эвана Розье до самых костей, становясь его второй кожей. Он привык к этой отчужденности, к безупречно отглаженным мантиям, к весу фамильного перстня на пальце и к вечному ожиданию безупречности от самого себя. В гостиной факультета он был воплощением аристократического спокойствия: читал старинные гримуары, обменивался короткими, точными замечаниями с Регулусом Блэком и сдерживал безумные порывы Барти Крауча-младшего.

Но сейчас, стоя в тени массивного гобелена в заброшенном коридоре на четвертом этаже, Эван чувствовал, как его ледяная броня дает трещину.

– Ты опоздала на три минуты, Шеперд, – произнес он, не оборачиваясь, когда услышал легкие шаги и шорох ткани.

– О, мистер Розье, вы всё такой же пунктуальный зануда, – раздался звонкий, чуть насмешливый голос.

Франческа Шеперд, которую друзья звали Френни или просто Френя, вынырнула из темноты. Ее гриффиндорский галстук был ослаблен, каштановые кудри выбились из хвоста, а на щеке красовалось чернильное пятно. Она была полной противоположностью его упорядоченному миру. Она была хаосом, солнечным светом, ворвавшимся в склеп.

– Это называется дисциплина, – Эван наконец повернулся к ней, сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя внутри что-то предательски дрогнуло. – Если нас поймает Филч или, что еще хуже, твои друзья-шутники, последствия будут плачевными.

– Поттер и Блэк сейчас заняты планированием очередной проказы, им не до нас, – Френни подошла ближе, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Она подняла руку и коснулась пальцами его бледной щеки. – Ты весь холодный. Опять сидел над книгами весь вечер?

– У меня экзамены, Франческа. В отличие от некоторых, я планирую получить «Превосходно» по всем предметам.

– Ты его получишь, даже если будешь спать весь год, – она улыбнулась, и эта улыбка, как всегда, обезоружила его. – Перестань быть таким... слизеринцем. Хотя бы на пять минут.

Эван вздохнул, позволяя себе расслабить плечи. Он перехватил ее ладонь, сжимая тонкие пальцы в своей руке. Это было их тайной. Невозможной, абсурдной, опасной связью. Сын одного из самых влиятельных чистокровных семейств, будущий Пожиратель Смерти (как пророчили многие) и жизнерадостная гриффиндорка, которая верила в справедливость и доброту.

– Моя сестра спрашивала о тебе, – вдруг сказал Эван, глядя куда-то поверх ее головы.

Френни замерла.

– Пандора? Что она сказала?

– Сказала, что от меня пахнет «солнечными зайчиками и запретными приключениями», – губы Эвана тронула едва заметная усмешка. – У нее странные метафоры, но она слишком проницательна. Тебе стоит быть осторожнее, когда ты проходишь мимо нее в библиотеке.

– Пандора чудесная, – Френни прижалась лбом к его плечу. – Она единственная из твоего окружения, кто не смотрит на меня так, будто я грязный пикси под ногами.

– Регулус и Барти ничего не знают, – отрезал Розье, и в его голосе снова прорезался холод. – И не должны узнать. Ты понимаешь, что произойдет, Френя? Мой отец...

– Я знаю, Эван. Я всё знаю, – она подняла голову, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде не было страха, только бесконечное упрямство. – Мы уже это обсуждали. Мы живем в разных мирах, которые скоро пойдут друг на друга войной. Но сейчас... сейчас есть только этот коридор.

Эван ничего не ответил. Он просто притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, пахнущие тыквенным пирогом и осенним дождем. Это было его единственное убежище. С Регулусом он должен был быть серьезным и верным идеалам, с Барти – сдержанным и рассудительным, чтобы тот не натворил бед. И только с Френни он мог просто дышать.

– Знаешь, – прошептала она ему в шею, – Лили сегодня спросила, почему я постоянно пропадаю по вечерам. Я сказала, что подтягиваю историю магии в библиотеке.

– И она поверила?

– Почти. Она сказала, что я стала подозрительно хорошо разбираться в генеалогии чистокровных семейств.

Эван негромко рассмеялся. Звук его смеха был редким подарком, который доставался только ей.

– Тебе не идет врать, Френя. Ты слишком искренняя.

– Ради тебя я научусь, – серьезно ответила она.

Они простояли так некоторое время, скрытые тенями и древней магией Хогвартса. Для всего остального мира Эван Розье оставался ледяным принцем Слизерина, расчетливым и высокомерным. Никто не мог даже вообразить, что он может так крепко держать за руку девушку в ало-золотом галстуке, боясь отпустить ее хотя бы на миг.

– Тебе пора идти, – наконец произнес он, отстраняясь. – Скоро обход старост.

– Увидимся завтра? – с надеждой спросила Френни.

– Завтра матч Гриффиндор – Слизерин, – напомнил он, возвращая на лицо привычную маску безразличия. – Я буду на трибунах, и я буду желать твоей команде поражения.

– О, я знаю! – она хитро прищурилась. – Но я буду знать, что когда ты смотришь на поле, ты ищешь глазами меня, а не снитч.

– Слишком самоуверенно, Шеперд.

– Но это правда, Розье.

Она быстро поднялась на цыпочки, коснулась его губ мимолетным поцелуем и, накинув мантию, исчезла за поворотом, оставив после себя лишь легкий аромат тепла.

Эван постоял еще минуту, восстанавливая дыхание и поправляя манжеты. Когда он вышел на свет факелов, его лицо снова было непроницаемым, а взгляд – острым и холодным.

В гостиной Слизерина было тихо. Барти сидел у камина, вертя в руках волшебную палочку, а Регулус листал какую-то старую газету.

– Опять гулял по замку в одиночестве, Эван? – лениво спросил Барти, не оборачиваясь. – Ты становишься предсказуемым. Скоро начнешь разговаривать с привидениями от скуки.

– Я просто размышлял, – холодно ответил Розье, проходя к своему креслу. – Тишина способствует ясности мыслей.

– Ну-ну, – хмыкнул Крауч. – Главное, чтобы твои мысли не завели тебя в дебри, из которых нет выхода.

Регулус поднял глаза от газеты и внимательно посмотрел на друга. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на понимание, но он ничего не сказал. Блэки умели хранить чужие секреты так же хорошо, как и свои собственные.

Эван открыл книгу, но строчки расплывались перед глазами. Он все еще чувствовал тепло ее ладони. Он знал, что эта игра опасна, что мир вокруг них рушится, и что однажды ему придется сделать выбор. Но сегодня, в тишине подземелий, он позволил себе еще одну ночь лжи.

Потому что пока Френни называла его по имени, он чувствовал себя живым. А это стоило любого риска.