1

Утро в Нассау не принесло прохлады. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили, дегтя и страха. Вудс Роджерс, облачённый в свой ослепительно белый мундир, стоял на причале, словно статуя цивилизации среди руин хаоса. За его спиной, в тени пушек линейного корабля, двое гвардейцев удерживали тяжелый сундук.

Эдвард Тэтч, прислонившись к стене полуразрушенного склада, наблюдал за тем, как Хорниголд медленно, словно во сне, идёт к столу регистраторов. Бен не смотрел по сторонам. Он смотрел под ноги, в пыль, которую топтали сапоги британских солдат.

– Смотри на них, Эдвард, – негромко произнёс Джеймс Кид, появляясь из тени рядом с Тэтчем. – Они думают, что купили этот город. Они думают, что приручили море.

Тэтч выплюнул густую струю дыма.

– Роджерс — дурак, если верит, что железо и бумага могут удержать то, что лежит в этом сундуке, – Тэтч кивнул в сторону гвардейцев. – Он играет с силой, которую не понимает.

– Он понимает достаточно, чтобы дёргать за ниточки, – Кид сжал кулаки. – Я чувствую это, Эдвард. Вода... она изменилась. Она больше не пахнет солью. Она пахнет гневом.

В этот момент море у берегов Нассау вскипело.

Это не был шторм. Не было ни ветра, ни туч. Солнце продолжало палить, но вода внезапно стала иссиня-чёрной, словно в бухту вылили галлон чернил. Сначала послышался гул — низкий, утробный, от которого заложило уши и задрожали стекла в тавернах. А затем, в паре сотен ярдов от берега, поверхность океана разорвалась.

«Летучий Голландец» не всплыл — он извергся из пучины. Огромный, облепленный светящимися полипами и длинными, похожими на змей водорослями, он возвышался над британскими фрегатами как кошмарный сон. Вода с шумом водопада стекала с его прогнивших, но неразрушимых бортов.

На палубе замерли существа, которых нельзя было назвать людьми. У кого-то вместо кожи была чешуя, у кого-то из орбит выглядывали крабьи глаза. Они стояли неподвижно, сжимая в руках абордажные сабли, покрытые ржавчиной и кровью.

Нассау замерло. Солдаты Роджерса вскинули мушкеты, но руки их дрожали так, что стволы выписывали нелепые круги. Сам Роджерс побледнел, но не сдвинулся с места. Он положил руку на крышку железного сундука.

– Назад! – крикнул он, и его голос сорвался на фальцет. – Назад, чудовище! У меня твоя жизнь! У меня твоё сердце!

На носу «Голландца» стояла фигура. Высокий плащ, пропитанный вечной влагой, тяжело опадал до самых досок. Лицо... Тэтч не солгал. Вместо бороды у капитана шевелился клубок щупалец, каждое из которых жило своей жизнью, пробуя воздух на вкус.

Дейви Джонс сделал шаг. Цок. Крабья нога ударилась о палубу. Цок.

Он не смотрел на Роджерса. Его жёлтые, немигающие глаза были устремлены на берег, туда, где среди толпы стоял Кид.

– Отдай... его... мне, – голос Джонса не был похож на человеческий. Это был скрежет камней на дне, шум прибоя и стон тонущего корабля одновременно.

Роджерс оскалился. В нем боролись ужас и упоение властью.

– Ты будешь служить Короне, Кэнуэй! – выкрикнул губернатор, хлопая ладонью по сундуку. – Ты очистишь эти воды от пиратской заразы, или я прикажу пронзить это сердце сталью! Ты раб этого сундука!

Джонс медленно поднял правую руку. Его длинный, похожий на щупальце указательный палец медленно вытянулся в сторону Роджерса.

– Ты думаешь, – пророкотал он, и каждое слово отзывалось вибрацией в костях присутствующих, – что кусок плоти в железной коробке — это и есть я?

Он спрыгнул с борта корабля прямо на воду. Но он не пошёл ко дну. Вода под его ногами уплотнилась, превращаясь в тёмный, колышущийся подиум. Он шёл к берегу, и с каждым его шагом море отступало, обнажая дно бухты, усеянное скелетами кораблей и белыми костями тех, кто не доплыл.

– Огонь! – взвизгнул Роджерс.

Грохнул залп. Десятки мушкетных пуль впились в плащ и тело капитана «Голландца». Джонс даже не вздрогнул. Свинцовые шарики просто застревали в его плоти, похожей на влажную кору дерева, или со звоном падали на обнажившееся дно.

– Моё сердце... – Джонс уже стоял на песке, в десяти шагах от Роджерса. – Это лишь память о боли. Ты хочешь владеть моей болью, смертный?

Щупальца на его лице приподнялись, обнажая подобие рта.

– Эдвард, беги! – крикнул Кид, бросаясь вперед, но Тэтч перехватил его за плечо, удерживая на месте.

– Стой, парень. Это не наша битва. Это расплата.

Роджерс выхватил кинжал и занёс его над замком сундука.

– Один удар, Кэнуэй! Я клянусь, я сделаю это!

Джонс остановился. Он медленно повернул голову к Киду. В его холодном, хищном взгляде на мгновение промелькнуло что-то человеческое — глубокая, бесконечная усталость.

– Ты... – прошептал Джонс, обращаясь к Киду. – Ты видел глубину. Ты не испугался.

Затем он снова посмотрел на Роджерса.

– Убивай, – сказал капитан «Голландца».

Роджерс опешил.

– Что?

– Убивай сердце, – повторил Джонс, делая шаг вперед. – Избавь меня от этой жалкой связи с вашим миром. Сделай меня окончательно частью океана. Но помни... когда сердце перестанет биться, цепь порвется. И тогда некому будет удерживать моих ребят от обеда.

Он кивнул на палубу «Голландца», где боцман Мёрдок уже точил свои зубы-пилы о ржавый тесак.

Роджерс замер. Его рука с кинжалом дрожала. Он понял ловушку. Если он уничтожит сердце, он потеряет власть над чудовищем, и чудовище разорвёт его на части. Если он оставит его в живых, чудовище всё равно стоит перед ним, и никакие законы людей здесь не действуют.

– Ты не посмеешь, – пролепетал Роджерс. – Ты проклят служить!

– Я и так служу, – Джонс внезапно оказался рядом. Его огромная синяя клешня сжалась на горле губернатора, приподнимая его над землей. – Но не тебе.

Гвардейцы попытались вмешаться, но из-под песка внезапно вырвались костлявые, обросшие ракушками руки матросов «Голландца», хватая солдат за лодыжки и увлекая их в разверзшуюся землю.

Джонс другой рукой — той, что была почти человеческой — коснулся замка сундука. Металл под его пальцами застонал и начал плавиться, превращаясь в ржавую труху. Замки опали. Крышка откинулась.

Внутри, в ореоле тусклого, багрового света, билось что-то бесформенное. Оно издавало звук, похожий на всхлип.

Джонс смотрел на своё сердце долго, почти нежно. Щупальца на его лице замерли.

– Эдвард... – прошептал Кид, делая шаг к ним.

Джонс поднял взгляд на Кида.

– Уходи отсюда, Джеймс Кид, – сказал он. – Иди к своему золоту, к своим флагам. Пока море не позвало тебя по имени.

– Почему ты спас меня тогда? – выкрикнул Кид. – В шлюпке! Зачем?

Джонс усмехнулся. Этот звук был похож на треск лопающегося льда.

– Потому что ты напомнил мне о человеке, который когда-то верил, что может быть свободным. Это была забавная шутка.

Джонс с силой захлопнул сундук. Он не забрал его. Он просто развернулся, волоча полуживого Роджерса за собой, словно мешок с мусором.

– Это сердце останется здесь, – бросил Джонс через плечо. – Как напоминание о том, что даже у дьявола есть хозяин. Но сегодня... сегодня море берет свою десятину.

Он вошёл в воду, и Роджерс исчез вместе с ним в черной пене. «Летучий Голландец» начал медленно погружаться, музыка органа вновь зазвучала, но теперь это был марш — торжественный, страшный и победный.

Когда последние мачты скрылись под водой, бухта Нассау снова стала прежней. Солнце светило так же ярко, песок был сухим, а море — бирюзовым.

Только на берегу остался стоять железный сундук. И никто — ни пираты, ни оставшиеся в живых солдаты — не рискнул к нему подойти.

Хорниголд подошёл к Тэтчу и Киду. Его лицо было серым.

– Он забрал Роджерса, – сказал Бен. – Что теперь?

– Теперь? – Тэтч посмотрел на горизонт, где ещё расходились круги от погружения призрачного корабля. – Теперь мы будем пить. Потому что мы всё ещё дышим воздухом, а не соленой водой.

Кид ничего не сказал. Он подошёл к самой кромке прибоя и поднял с песка небольшую ракушку, выброшенную волной. Она была холодной и пахла глубиной, которая не знает пощады.

Он знал, что это не последняя их встреча. Море умеет ждать. А Дейви Джонс, играющий свою бесконечную симфонию на дне океана, теперь знал его имя.

– Прощай, Эдвард, – тихо сказал Кид, глядя в пустоту.

Где-то далеко под толщей вод отозвалась низкая нота органа.

Джонс сидел за своим инструментом. В его каюте было темно, только полипы на стенах давали слабый свет. Он играл ту самую мелодию, которую начал утром.

Он не чувствовал торжества. Он чувствовал только ритм сердца в сундуке на берегу. Тук-тук. Тук-тук.

– Свобода, – прошептал он, и щупальце на его правой руке лениво скользнуло по клавише. – Какая глупая, человеческая иллюзия.

Он закрыл глаза, которых не было, и представил себе солнце. Оно было теплым. Оно было золотым. Оно было...

Он нажал на педаль, и мощный аккорд заглушил все мысли. Вода вокруг корабля закипела от ярости его музыки. «Летучий Голландец» уходил в бездну, неся своего капитана туда, где нет ни патентов, ни амнистий, ни любви.

Только вечный шторм. И вечная служба.