Вместе

Снежная никогда не отличалась мягкостью климата, но сегодняшний вечер выдался особенно суровым. Метель неистово билась в окна Большого театра Снежнограда, словно пытаясь прорваться внутрь, туда, где царила гармония музыки и танца. В ложе, скрытой от любопытных глаз тяжёлым бархатом, сидел человек, который меньше всего должен был здесь находиться.

Митя, ведущий учёный Заполярного института и, пожалуй, самый невыносимый гений во всей империи, самозабвенно наблюдал за примой. Его светло-белые волосы, вечно растрёпанные, сейчас казались серебряным нимбом в полумраке, а лиловые глаза лихорадочно блестели.

– Вдохновение, – прошептал он, едва шевеля губами. – Вот оно, в каждом пируэте. А они хотят, чтобы я сидел в душной лаборатории и высчитывал плотность крио-концентрата. Скука! Смертная скука!

Он уже приготовился прокомментировать вслух неудачное приземление кордебалета, как вдруг почувствовал, что температура в ложе упала ещё на несколько градусов. Тяжёлая, уверенная шагающая поступь за спиной была ему слишком хорошо знакома.

– Митя, – низкий, ровный голос разрезал тишину. – Представление окончено. Для тебя – уж точно.

Митя вздрогнул, но тут же нацепил на лицо свою самую лучезарную и язвительную улыбку. Он медленно обернулся, встречаясь взглядом с фиолетовыми глазами Валерия. Майор выглядел как всегда безупречно: строгий мундир, ни единой лишней складки, лицо – застывшая маска дисциплины.

– Валера! Душа моя! – Митя всплеснул руками. – Ты как раз вовремя. Ты только посмотри на эту геометрию движений! Это же чистая математика в движении. Ты пришёл приобщиться к прекрасному?

– Я пришёл вернуть государственную ценность на место, – Валерий подошёл ближе, возвышаясь над учёным. – Ты исчез три часа назад. Лаборатория на ушах, охрана прочёсывает город. Ты хоть понимаешь, что твоя голова стоит больше, чем весь этот театр?

– Ой, не начинай, – Митя отмахнулся, поднимаясь с кресла. – Моя голова сейчас полна образов, а не формул. И вообще, ты меня нашёл, молодец, возьми с полки пирожок. Или что там у вас, майоров, полагается за поимку опасного преступника-балетомана?

Валерий не ответил. Он просто взял Митю за локоть – крепко, но осторожно, как берут хрупкий, но очень дорогой сосуд.

– Уже слишком поздно. Метель усилилась, дороги к институту перекрыты заносами. Ты идёшь ко мне. Это приказ.

– К тебе? – Митя картинно округлил глаза. – Майор, вы меня пугаете! Неужели вы решили подвергнуть меня пытке уставом в домашней обстановке? Я протестую! У меня нет с собой сменного белья, и, что важнее, моей любимой кружки с уточкой!

– Иди, – коротко бросил Валерий, буквально выталкивая болтливого учёного из ложи.

Дорога до квартиры майора прошла в одностороннем монологе Мити. Он рассуждал о несовершенстве системы безопасности, о том, что Валерию стоило бы сменить парфюм на что-то менее «командное», и о том, что балерины в этом сезоне подозрительно много едят, судя по их прыжкам. Валерий молчал, лишь крепче сжимая плечо спутника, когда порывы ветра пытались сбить того с ног.

Когда они, наконец, оказались в квартире Валерия – минималистичной, пахнущей кожей и холодным металлом, – Митя тут же скинул пальто прямо на пол.

– Ну и дыра, – заявил он, проходя в центр комнаты. – Валера, где твоё чувство прекрасного? Где картины? Где хаос, в конце концов? Здесь так чисто, что мне хочется что-нибудь разлить.

– Митя, просто сядь и помолчи, – Валерий устало потер переносицу, закрывая дверь на все замки. – Ты измотал меня за сегодня. Сначала побег, потом поиски по всем притонам и театрам...

– О, так ты считаешь театр притоном? – Митя прищурился, подходя к майору вплотную. – Какой ты ограниченный, Валерочка. Ты как твоя фуражка – твёрдый снаружи и абсолютно пустой внутри. Только инструкции и устав. Тебе вообще знакомо слово «чувства»? Или у тебя вместо сердца – крио-слайм?

Валерий медленно выдохнул, чувствуя, как самообладание, которое он тренировал годами, начинает трещать по швам.

– Мои чувства – это не твоё дело. Моё дело – чтобы ты был жив.

– Да ты просто боишься! – Митя ткнул пальцем в широкую грудь майора. – Боишься, что если перестанешь быть цепным псом, то окажется, что ты обычный, скучный человек. Ты ведь даже смотришь на меня так, будто хочешь либо пристрелить, либо... О!

Митя вдруг осекся, заметив, как потемнели фиолетовые глаза напротив.

– Что «о»? – глухо спросил Валерий.

– Ты в меня влюблён! – Митя расхохотался, хотя в глубине души у него что-то сладко екнуло. – Точно! Майор Валерий, гроза шпионов, втрескался в несносного учёного! Это же лучший анекдот года! Ты поэтому за мной по сугробам прыгаешь? Чтобы лишний раз посмотреть на мои прекрасные очи?

Он ожидал колкости, ожидал, что Валерий оттолкнёт его или прикажет замолчать. Но майор вдруг сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.

– А если и так? – голос Валерия стал опасно тихим. – Если я схожу с ума каждый раз, когда ты исчезаешь из виду? Если я ненавижу твою болтовню, но тишина без неё кажется мне могильной? Что ты тогда скажешь, «гений»?

Митя открыл рот, чтобы выдать очередную язвительную шутку, но слова застряли в горле. Искренность, прозвучавшая в голосе этого железного человека, обезоружила его. Лиловые глаза встретились с фиолетовыми, и в этом столкновении не осталось места для насмешек.

– Я скажу... – Митя сглотнул, чувствуя, как сердце пускается вскач. – Я скажу, что ты слишком долго тянул, идиот.

Митя резко подался вперед, хватая Валерия за лацканы мундира и притягивая к себе. Поцелуй был неловким, резким, со вкусом мороза и отчаяния. Валерий на секунду оцепенел, но в следующий миг его руки, привыкшие к оружию, обхватили талию Мити с такой силой, что у того перехватило дыхание.

Майор ответил на поцелуй с жадностью человека, который слишком долго голодал. Он буквально подхватил Митю, отрывая его от пола, и тот инстинктивно обвил ногами его бёдра, не разрывая контакта губ.

Они добрались до спальни, едва замечая препятствия. Валерий опустил Митю на кровать, нависая сверху всей своей мощью. В полумраке комнаты его фигура казалась огромной, подавляющей, но Митя не чувствовал страха – только дикое, неуемное любопытство и жар, разливающийся по венам.

– Валера... – выдохнул Митя, когда майор начал расстегивать пуговицы на его рубашке. – Погоди, я... я должен сказать.

Валерий остановился, тяжело дыша, его пальцы замерли на ткани.

– Что?

– У меня... это в первый раз, – Митя отвел взгляд, чувствуя, как щеки заливает румянец. – Несмотря на весь мой длинный язык, я... я никогда не доходил до этой части «исследований».

Валерий замер, глядя на него с неожиданной нежностью. Он осторожно коснулся щеки учёного, убирая белую прядь волос.

– Я буду осторожен, Митя. Обещаю.

Майор медленно разделся, и Митя завороженно наблюдал за ним. Тело Валерия было идеальным инструментом: литые мышцы, шрамы, свидетельствующие о былых сражениях, и кожа, казавшаяся горячей даже на расстоянии. Митя не удержался и протянул руку, касаясь его груди, чувствуя под ладонью мощный стук сердца.

– Ого... – прошептал он. – Ты действительно настоящий. Не железный.

Валерий припал к его шее, оставляя влажные поцелуи, которые быстро превращались в укусы и засосы. Митя тихо стонал, выгибаясь под его руками. Майор действовал методично, подготавливая его, растягивая пальцами, стараясь сделать переход как можно менее болезненным.

– Большой... – пробормотал Митя, когда почувствовал, к чему всё идет. – Валера, ты уверен, что я не сломаюсь?

– Ты крепче, чем кажешься, – прошептал майор, целуя его в лоб.

Когда Валерий начал входить, Митя закусил губу, впиваясь пальцами в плечи партнёра. Ощущение наполненности было ошеломляющим, почти пугающим. Он чувствовал, как внутри него что-то растягивается, как его тело принимает чужую плоть.

– Еще... – выдохнул Митя, когда первая волна боли сменилась странным, тянущим удовольствием. – Не останавливайся.

Валерий двигался медленно, сдерживая себя, но Митя, почувствовав, что майор дает слабину, вдруг проявил свою неуемную натуру.

– Слишком медленно! – вскрикнул он и, проявив неожиданную ловкость, перевернул их.

Теперь уже Митя оказался сверху, оседлав бёдра Валерия. Он тяжело дышал, его лицо было искажено смесью восторга и усилия.

– Митя, стой, ты себе навредишь! – Валерий попытался перехватить его за талию, но учёный лишь упрямо качнул головой.

С громким вскриком, переходящим в стон, Митя полностью опустился на него. Он замер на мгновение, привыкая к весу и объёму, а затем начал двигаться – неловко, неритмично, но с таким неистовством, что у Валерия потемнело в глазах.

Руки майора легли на бёдра Мити, направляя его, помогая найти нужный угол. С каждым толчком темп нарастал. Митя уже не мог говорить – он только вскрикивал, когда Валерий попадал по чувствительным точкам. В какой-то момент он заметил небольшой бугорок на своём животе – следствие глубины проникновения – и это зрелище окончательно лишило его рассудка.

Вскоре силы начали покидать учёного. Он навалился на грудь Валерия, тяжело дыша. Майор понял, что пришло его время. Он легко перевернул Митю обратно на спину, прижимая его ноги к груди.

– Теперь слушай меня, – прорычал Валерий, и его движения стали сокрушительными.

Это был бешеный ритм, не оставляющий места для мыслей. Митя только кричал его имя, задыхаясь от удовольствия, которое граничило с агонией. В его лиловых глазах застыли слёзы, но это были слёзы восторга.

– Валера! Валера, пожалуйста! – умолял он, сам не зная о чём.

Они достигли пика почти одновременно. Валерий со стоном излился внутрь, прижимая Митю к себе так крепко, словно боялся, что тот растворится в воздухе.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была нарушена лишь тяжёлым дыханием и завыванием метели за окном.

– Ну... – Митя первым нарушил молчание, его голос был охрипшим. – Должен признать, майор... это было гораздо интереснее балета.

Валерий тихо усмехнулся – редкий звук, который Митя готов был слушать вечно. Он укрыл их обоих одеялом, притягивая учёного к своему боку.

– Спи, несносный человек. Завтра я лично отведу тебя в лабораторию.

– Только если ты пообещаешь, что вечером снова меня «арестуешь», – пробормотал Митя, уже засыпая.

Они уснули в объятиях друг друга, согретые теплом, которое было сильнее любых морозов Снежной. И на следующее утро, когда первые лучи холодного солнца пробились сквозь иней на стекле, они проснулись всё так же вместе, зная, что этот хаос и этот порядок теперь неразделимы.