стань моей

Первый учебный день в Неверморе всегда пах сыростью вековых камней, свежескошенной травой и предвкушением чего-то неизбежного. Но для Ксавье Торпа этот запах был отравлен воспоминаниями.

Весь перерыв между семестрами он провел в своей мастерской, окруженный полотнами, которые кричали ее именем. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел не тьму, а свист летящей стрелы. Тот момент, когда время замедлилось, превратившись в густую смолу. Он помнил холодный блеск наконечника, выпущенного Крэкстоуном, и резкое, решительное движение черного силуэта.

Уэнсдей Аддамс. Девушка, которая презирала сантименты, заслонила его собой.

В ту секунду, когда стрела вонзилась в ее плечо, сердце Ксавье не просто пропустило удар — оно разбилось, осколками впиваясь в легкие. Вся та горечь, все обвинения в ее адрес, все те ядовитые слова, которые он бросал ей в лицо в камере и во дворе школы, — всё это превратилось в прах. Он понял, что его любовь к ней не была ошибкой или наваждением. Она была его проклятием и его единственным спасением.

И вот, стоя перед коваными воротами академии, Ксавье глубоко вдохнул. Он изменился. В его взгляде больше не было той просящей мягкости, но появилась твердая решимость. Если Уэнсдей дала ему шанс дышать, он не потратит этот воздух впустую.

Внутренний двор гудел. Ученики обменивались историями о каникулах, Энид Синклер что-то восторженно выкрикивала, обнимая своих подруг, но Ксавье искал только одну фигуру. И он нашел ее.

Уэнсдей стояла в стороне от толпы, возле старой статуи. Она выглядела точно так же, как в день их расставания: безупречно черная форма, тугие косы и взгляд, способный заморозить кипящую лаву. Но Ксавье заметил едва уловимую деталь — она чуть дольше обычного задержала взгляд на воротах, будто кого-то ждала.

Когда прозвенел колокол, созывающий всех на первый урок истории тайных обществ, Ксавье не стал медлить. Он вошел в кабинет одним из первых и занял место в третьем ряду. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Дверь скрипнула. Уэнсдей вошла в класс, не глядя ни на кого. Она прошла мимо шепчущихся учеников, и Ксавье почувствовал, как воздух вокруг нее становится холоднее и чище. Он отодвинул свободный стул рядом с собой.

– Здесь не занято, – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Уэнсдей остановилась. Она медленно повернула голову, и ее темные глаза встретились с его взглядом. Секунда растянулась в вечность. Ксавье ожидал колкости, холодного отказа или простого игнорирования, но она лишь едва заметно наклонила голову набок.

– Я вижу, Торп, – ответила она своим монотонным голосом. – Твоя способность констатировать очевидное не притупилась за лето.

Тем не менее, она села.

Ксавье почувствовал, как внутри него разливается странное тепло, смешанное с адреналином. Она не ушла. Она выбрала сесть рядом с ним, хотя в классе было полно других мест.

– Как плечо? – спросил он тихо, когда профессор начал раскладывать свитки на кафедре.

– Функционирует, – Уэнсдей достала свою тетрадь и чернильную ручку. – Хотя шрам остался неровным. Это раздражает мою тягу к симметрии.

– Уэнсдей, – он понизил голос еще сильнее, наклонившись к ней, – я хотел извиниться. За всё, что наговорил тебе перед балом и после. Я был...

– Одержим, обижен и предсказуем, – перебила она, не глядя на него. – Твои эмоции всегда были слишком громкими, Ксавье. Они мешали тебе видеть факты. Но, учитывая, что ты не позволил Крэкстоуну превратить школу в пепелище, я решила вычеркнуть твое имя из своего списка потенциальных врагов. На время.

Ксавье слабо улыбнулся. Для любого другого это прозвучало бы как оскорбление, но для него это было равносильно признанию в дружбе.

– А что насчет списка друзей? – рискнул он.

Уэнсдей замерла с пером над бумагой. Она медленно повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Это не была ненависть. Это было глубокое, аналитическое любопытство, смешанное с чем-то, что Уэнсдей Аддамс никогда бы не признала вслух — признательностью.

За лето она много думала о том моменте в лесу. О том, как ее тело само дернулось вперед, чтобы защитить его. Она анализировала это как патологоанатом, вскрывающий труп, но логика давала сбои. Она не должна была этого делать. Но сделала. И мысль о том, что Ксавье Торп может быть "больше, чем просто досадным элементом пейзажа", пугала ее сильнее, чем любой монстр.

– Дружба — это социальный конструкт, основанный на взаимной эксплуатации и ложном чувстве безопасности, – отчеканила она. – Но если тебе так угодно... ты можешь считать, что наши статусы обновились до "союзников".

– Союзники, – кивнул Ксавье, чувствуя, как с души свалился огромный камень. – Мне нравится. Это звучит как начало чего-то опасного.

– Всё, что связано со мной, опасно, – она наконец посмотрела ему прямо в глаза. – Надеюсь, ты запасся стрелами, Ксавье. В этом семестре они нам понадобятся.

– У меня есть не только стрелы, – он полез в сумку и вытащил небольшой сверток, обернутый в черную бумагу. – Я нарисовал это в августе. Думал отдать тебе, когда увидимся.

Уэнсдей аккуратно приняла сверток. Ее пальцы коснулись его ладони, и обоих прошила искра — короткая, резкая, как электрический разряд. Она быстро развернула бумагу.

На листе был изображен ворон, летящий сквозь грозовое небо, но крылья его были сотканы из нотных знаков виолончели. Рисунок был настолько живым, что казалось, можно услышать шум ветра и низкий гул струн.

– Техника штриховки улучшилась, – прокомментировала она, хотя ее пальцы чуть дрогнули, сжимая край бумаги. – Мрачно. Безнадежно. Мне нравится.

– Я старался, – улыбнулся Ксавье.

Весь оставшийся урок они провели в молчании, но это не было то тяжелое, удушливое молчание, которое стояло между ними раньше. Это было соучастие. Ксавье чувствовал, как его дар художника откликается на ее присутствие — ему хотелось немедленно схватить карандаш и запечатлеть то, как свет из окна падает на ее бледную кожу.

Когда урок закончился, и ученики начали шумно собираться, Уэнсдей первой поднялась с места.

– Торп, – позвала она, уже стоя в проходе.

Он поднял на нее взгляд.

– Вечером я иду к озеру. Мне нужно проверить одну теорию о местных призраках. Энид слишком занята своим новым блогом и завыванием на луну.

Ксавье затаил дыхание.

– Ты предлагаешь мне пойти с тобой?

Уэнсдей поправила сумку на плече и направилась к выходу, бросив через плечо:

– Я лишь констатирую, что мне нужен кто-то, кто умеет стрелять и не падает в обморок при виде эктоплазмы. Встретимся в восемь. И не опаздывай. Опоздание — это признак слабости характера.

Она вышла из класса, оставив его в оцепенении. Ксавье откинулся на спинку стула, чувствуя, как лицо расплывается в глупой, неконтролируемой улыбке.

Он знал, что впереди будет много трудностей. Знал, что Уэнсдей Аддамс — это крепость, которую невозможно взять штурмом. Но сегодня она сама приоткрыла для него тяжелые кованые ворота.

– В восемь, – прошептал он сам себе. – Я буду там в семь пятьдесят пять.

В коридоре послышался смех Энид и возмущенный голос Бьянки, обсуждающей расписание, но для Ксавье весь мир сузился до одной черной точки на горизонте, которая только что дала ему шанс. И на этот раз он собирался доказать ей, что он достоин быть не просто союзником, а кем-то, ради кого стоит подставить плечо под стрелу.

Уэнсдей же, идя по коридору, чувствовала странное покалывание в кончиках пальцев. Она убеждала себя, что пригласила его только из практических соображений. Но глубоко внутри, в том самом месте, которое она так тщательно скрывала от всех, росло понимание: этот семестр будет отличаться от всех предыдущих. И дело было не в новых монстрах или тайнах.

Дело было в художнике, который смотрел на нее так, будто она была самым прекрасным кошмаром в его жизни. И, возможно, только возможно, она была готова позволить ему увидеть свои собственные сны.