Сосите

Воздух в ангаре был тяжелым, пропитанным запахом немытых тел, ржавчины и дешевого табака. Это был запах нового мира — мира, где мертвецы перестали быть главной новостью, уступив место живым монстрам. Прошло больше года с тех пор, как вирус стер цивилизацию, оставив от человечества лишь пять процентов выживших, из которых половина превратилась в хищников, а остальные — в добычу.

Маркус стоял на балконе пятого этажа, опираясь ладонями на холодные стальные перила. Отсюда, с высоты своего величия, он мог наблюдать за жизнью «Элиота». Первый этаж тонул в полумраке и грязи; там копошились изгои — те, кто был слишком слаб для работы, но еще полезен как живой щит. Выше, на втором, рабочие чинили технику и латали снаряжение. Третий этаж отзывался тихими всхлипами и лязгом решеток — там содержался «ресурс».

Маркусу был всего двадцать один год, но в его глазах не осталось ничего от юношеской беспечности. Высокий, с жестким разворотом плеч и лицом, которое могло бы казаться красивым, если бы не печать ледяного безумия, он правил этим местом железной рукой. Для него люди были цифрами, патронами или мясом.

Дверь грузового лифта, единственного пути на пятый этаж, со скрежетом открылась. Маркус не обернулся. Он слушал шаги своих людей — тяжелые, уверенные, перемежающиеся сбивчивым, босым топотом и сдавленным хрипом.

– Босс, мы вернулись с зачистки «Зеленого узла», – прохрипел Громила, один из его верных псов. – Лагерь сожжен, припасы внизу, девок распределили. Но эту... эту решили поднять вам.

Маркус медленно повернулся. Его взгляд скользнул по Громиле, задержался на пятнах крови на его куртке и, наконец, опустился на фигуру, которую двое мужчин держали за локти.

Девочка. Совсем ребенок, на вид лет семнадцать. На ней было легкое летнее платье в мелкий цветочек, теперь превратившееся в грязную тряпку, разорванную на плече. Ее босые ноги были сбиты в кровь, а на белой коже расцветали фиолетовые пятна — следы пальцев, которые хватали ее слишком крепко.

– Блондинка, – констатировал Маркус, сузив глаза. – У меня уже есть одна блондинка.

– Эта особенная, Маркус, – осклабился Громила, толкая девушку вперед. Она не удержалась на ногах и упала на колени, прямо на холодный бетонный пол. – Дочка их вожака. Говорят, он ее прятал в подвале всё это время. Девственница... была, пока парни не проверили.

Девушка вздрогнула, но не издала ни звука. Ее голова была опущена, светлые волосы до плеч закрывали лицо, но Маркус видел, как дрожат ее узкие плечи.

– Подними ей лицо, – приказал он.

Громила грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть вверх. Маркус сделал шаг вперед. Пухлые губы девушки были разбиты, в уголках запеклась кровь. Глаза — пронзительно голубые, как небо до апокалипсиса, — были красными от долгих слез, но в них, вопреки ожиданию, не было мольбы. В них застыл тупой, животный ужас, смешанный с оцепенением.

– Как тебя зовут, кукла? – спросил Маркус, присаживаясь перед ней на корточки.

Она промолчала, лишь судорожно вздохнула, обдав его запахом пыли и страха.

– Я спросил имя, – его голос стал тише, и это был плохой знак. В «Элиоте» знали: когда Маркус шепчет, кто-то обязательно умрет.

– Лили... – едва слышно выдохнула она.

– Лили, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Цветок в навозной куче. Ты знаешь, где ты, Лили?

– В аду, – прошептала она, и одна слеза скатилась по ее щеке, оставляя чистую дорожку на грязной коже.

Маркус внезапно рассмеялся — резким, лающим смехом, от которого Громила невольно отступил на шаг.

– Нет, милая. Ад остался там, внизу. Здесь — мой рай. И ты в нем останешься, если будешь хорошо себя вести.

Он резко схватил ее за руку и потянул вверх, заставляя подняться. Девушка охнула от боли, ее ноги подкосились, но он удержал ее, прижав к себе. От него пахло дорогим одеколоном — остатками старой жизни — и оружейным маслом. Для Лили этот запах стал запахом смерти.

– Уведите их, – бросил Маркус своим людям, не глядя на них. – И скажите Элен, чтобы подготовила комнату. Четвертую.

Когда лифт уехал, на этаже воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Лили. Маркус отпустил ее, и она снова едва не упала, ухватившись за край дубового стола, стоявшего в центре его кабинета.

– Посмотри на меня, – скомандовал он.

Она медленно подняла голову. Ее взгляд метался по комнате: огромная кровать под балдахином, стеллажи с книгами, ящики с консервами, штабеля винтовок в углу. Здесь было всё, о чем люди внизу могли только мечтать. Но для нее это была золотая клетка.

– Мои жены... – начал Маркус, расстегивая верхнюю пуговицу своей черной рубашки. – Они живут здесь. У каждой своя комната. Они сыты, они в тепле. Взамен я требую только одного — абсолютного послушания. Ты понимаешь, что это значит?

Лили сглотнула, глядя на его крупные, мозолистые ладони.

– Вы... вы будете меня бить? – ее голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать.

Маркус подошел к ней вплотную, сокращая дистанцию до минимума. Он протянул руку и коснулся ее щеки, почти нежно, но Лили дернулась, как от удара. Его лицо исказилось в гримасе раздражения.

– Если заслужишь — буду. Если будешь умницей — нет. Мои люди уже «поиграли» с тобой, так? Они животные. Я — их хозяин. Ты должна быть благодарна, что попала сюда, а не осталась на третьем этаже. Там женщины не живут долго. Они изнашиваются.

Он схватил прядь ее волос и намотал на кулак, заставляя ее смотреть ему в глаза.

– Ты теперь моя собственность. Такая же, как этот ангар, как эти патроны. Ты не человек, Лили. Ты — трофей. Запомни это, и, возможно, ты доживешь до восемнадцати.

– Пожалуйста... – всхлипнула она. – Отпустите меня... я ничего не сделаю... я буду работать внизу...

– Внизу? – Маркус усмехнулся, придвинувшись к ее уху. – Внизу тебя разорвут на части за банку тушенки в первый же час. Ты слишком хрупкая. Ты — фарфоровая кукла. А куклам место на полке.

Он оттолкнул ее, и Лили повалилась на ковер. В этот момент из боковой двери вышла женщина. Это была Элен, одна из жен Маркуса. Ей было около двадцати пяти, но выглядела она на сорок. Под ее глазом темнел старый желтый синяк, а движения были дергаными, как у напуганной птицы.

– Маркус... – тихо позвала она, не смея поднять глаз.

– Забери ее, Элен. Отмой. Переодень во что-нибудь приличное. И обработай раны. Я не хочу видеть эту грязь.

Элен подошла к Лили и протянула ей руку. В ее глазах не было сочувствия — только тупая, выжженная покорность.

– Пойдем, – сказала она бесцветным голосом. – Будет хуже, если он разозлится.

Лили позволила увести себя. Она шла по длинному коридору пятого этажа, мимо закрытых дверей, за которыми, как она знала, скрывались такие же сломленные существа, как и Элен. Каждая дверь была могилой для чьей-то воли.

В ванной комнате, которая выглядела сюрреалистично роскошной для этого мира, Элен начала раздевать ее. Лили стояла неподвижно, глядя в стену, пока грязное платье падало к ее ногам.

– Он убьет меня? – спросила Лили, когда теплая вода коснулась ее израненной кожи.

Элен замерла с мочалкой в руках.

– Нет, – ответила она после долгой паузы. – Маркус не убивает своих жен. Он ломает их, пока внутри не останется ничего, кроме него самого. Смерть была бы милосердием, девочка. Но здесь милосердия нет.

– Я хочу домой, – прошептала Лили, и слезы снова брызнули из ее глаз.

– Твоего дома больше нет. Твоего отца нет. Есть только Маркус и «Элиот». Привыкай. Если хочешь жить — забудь, кем ты была. Теперь ты просто «номер четыре».

Через час Лили, одетая в чистую шелковую сорочку, которая была ей велика, сидела на краю огромной кровати в четвертой комнате. Стены здесь были выкрашены в мягкий бежевый цвет, на полу лежал пушистый ковер, но на окнах стояли массивные стальные решетки.

Дверь открылась, и вошел Маркус. Он переоделся и теперь выглядел почти как обычный человек из прошлого, если не считать кобуры на поясе. В руках он держал поднос с едой — настоящим мясом и свежим хлебом. Запах был настолько одуряющим, что желудок Лили непроизвольно сжался.

– Ешь, – сказал он, ставя поднос на столик.

Она не шелохнулась.

– Я сказал — ешь.

Лили медленно потянулась к хлебу. Ее пальцы дрожали. Маркус сел в кресло напротив, наблюдая за каждым ее движением.

– Ты боишься меня, – констатировал он. Это не был вопрос.

– Да.

– Хорошо. Страх — это единственное, что держит этот мир в узде. Если бы люди не боялись меня, они бы уже перегрызли друг другу глотки. Я даю им порядок. Я даю им жизнь.

– Ценой их свободы? – Лили внезапно подняла на него взгляд. В ее голубых глазах на мгновение вспыхнула искорка прежней личности.

Маркус встал и медленно подошел к ней. Он наклонился, упираясь руками в матрас по обе стороны от ее бедер, заключая ее в ловушку своего тела.

– Свобода — это миф, который сгорел вместе с городами, Лили. Сейчас есть только сила. У меня есть сила, значит, я прав. У тебя нет ничего, кроме этого красивого лица. Поэтому ты будешь принадлежать мне.

Он протянул руку и грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть прямо на него.

– Сегодня я тебя не трону. Ты слишком слаба, – он окинул ее оценивающим взглядом. – Но завтра ты начнешь учиться правилам этого дома. Первое правило: когда я вхожу, ты встаешь. Второе: ты никогда не говоришь «нет».

– А если я скажу? – прошептала она.

Маркус улыбнулся. Это была самая страшная улыбка, которую Лили когда-либо видела. В ней не было тепла, только холодное обещание боли.

– Тогда ты узнаешь, почему первый этаж называют «ямой». Там сто тридцать голодных мужчин, Лили. И они не будут так терпеливы, как я.

Он отпустил ее и направился к выходу. У самой двери он остановился.

– Спи, Лили. Завтра начнется твоя новая жизнь.

Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Лили осталась одна в тишине пятого этажа. Она посмотрела на свои босые ноги, на чистую сорочку, на еду, которая казалась ядом.

За окном-решеткой догорал кроваво-красный закат. Где-то вдалеке выли мертвецы, но здесь, в крепости Маркуса, было тихо. Эта тишина пугала ее больше, чем крики зомби. Это была тишина склепа, в котором ее замуровали заживо.

Она свернулась калачиком на роскошной кровати, обхватив себя руками. Мир снаружи был мертв, но мир внутри этого ангара был гораздо страшнее. Лили закрыла глаза, молясь о том, чтобы не проснуться, но знала, что утро всё равно придет. И завтра ей придется стать частью этого безумия, чтобы просто продолжать дышать.

Маркус в своем кабинете налил себе виски из последней уцелевшей бутылки. Он смотрел на мониторы видеонаблюдения, где в тусклом свете ламп Лили дрожала на кровати.

– Четвертая, – произнес он в пустоту, и его голос был полон болезненного удовлетворения. – Посмотрим, как долго ты продержишься, прежде чем сломаешься, как остальные.

В мире, где не осталось надежды, он создал свой собственный культ, где он был богом, а все остальные — лишь тенями его воли. И Лили была его последней, самой хрупкой игрушкой.

Ночь опустилась на «Элиот», укрывая своим саваном и тирана, и его жертв. Впереди был долгий год, и еще тысячи таких же ночей, где единственной валютой была жизнь, а единственным законом — право сильного.