Отсоси

Мир сдох тринадцать месяцев назад. Он не просто перестал функционировать — он начал гнить, смердеть и скалиться обломками зубов тех девяноста пяти процентов населения, что не пережили «Великую утечку». Сначала все боялись мертвецов. Их медлительная, неумолимая поступь казалась концом всего. Но человек — тварь удивительно адаптивная. К вони привыкли, черепа научились проламывать с первого удара, а страх перед мертвым мясом сменился ледяным ужасом перед живыми.

В мире без законов, без правительств и без надежды, единственной валютой стали свинец и тушенка. А единственным правом — право сильного.

Ангар лагеря «Элиот» возвышался над серыми пустошами как железный памятник тирании. Пять этажей бетона, стали и колючей проволоки. На первом этаже, в грязи и сырости, копошились изгои — те, кто был слишком слаб или бесполезен, чтобы считаться людьми. Второй этаж гудел от работы: там чинили технику, шили одежду, плавили металл. Третий этаж пах потом, мочой и отчаянием — там, за решетками, томились женщины и те, кто посмел перечить системе. Четвертый этаж был оазисом относительного порядка: столовая и медблок, где за каждый бинт платили кровью.

Но пятый этаж… Пятый этаж был царством божества. Имя этому божеству было Маркус.

В свои двадцать один год Маркус обладал властью, о которой короли прошлого могли только мечтать. Высокий, с телом, высеченным из камня постоянными тренировками и насилием, он был воплощением новой эры. Эгоист, психопат и абсолютный мразь — так о нем шептались на нижних этажах, но только когда были уверены, что стены не слушают.

Маркус сидел в своем кожаном кресле, глядя в панорамное окно на заходящее солнце, которое окрашивало руины города в кроваво-красный цвет. В его руке был стакан дорогого виски, добытого в одном из недавних рейдов. Тишина пятого этажа была почти осязаемой, нарушаемая лишь далеким, едва слышным плачем из комнат его «жен». Три тени, когда-то бывшие женщинами, теперь превратились в сломленные куклы, чья единственная задача — не попадаться на глаза, когда у хозяина плохое настроение.

Дверь лифта со скрежетом открылась. Двое бойцов в грязном камуфляже втащили в кабинет нечто, завернутое в оборванную ткань.

– Босс, привезли подарок из того лагеря, на юге, – прохрипел один из них, широко ухмыляясь. – Сопротивлялись они знатно, но мы всех приложили. А эту... эту решили вам оставить. Свежая.

Они толкнули девушку вперед, и она упала на колени, едва не ударившись лицом о холодный пол. Бойцы, коротко кивнув, поспешили удалиться. Они знали: задерживаться на пятом этаже без приглашения — верный способ оказаться на третьем, но уже в качестве заключенного.

Маркус медленно повернул голову. Его глаза, холодные и пустые, как у акулы, скользнули по фигуре на полу.

Девушке было на вид лет семнадцать. Совсем ребенок в этом проклятом мире. На ней было легкое, почти детское платье в мелкий цветочек, теперь изорванное и испачканное кровью и грязью. Ее ноги были босыми, пальцы мелко дрожали. Светлые волосы до плеч спутались, а лицо… лицо было картой боли. Синяки расцветали на скулах, губы были разбиты, а пухлая нижняя губа постоянно подрагивала.

– Подойди, – негромко произнес Маркус. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций.

Девушка не шелохнулась. Она сжалась в комок, прижимая колени к груди. Ее голубые глаза, покрасневшие от долгих слез, были расширены от ужаса.

Маркус поставил стакан на стол и медленно поднялся. Он возвышался над ней, как скала. Подойдя вплотную, он грубо схватил ее за подбородок, заставляя поднять голову.

– Я сказал — подойди. Ты что, глухая?

Она издала тихий, сдавленный всхлип, но не проронила ни слова. Ее тело било крупной дрожью. Маркус видел следы на ее руках — его люди не стеснялись в средствах, когда «играли» с добычей перед тем, как доставить ее к нему.

– Как тебя зовут? – спросил он, сжимая челюсть девушки сильнее.

В ответ — тишина. Только судорожный вдох.

– Слушай меня внимательно, маленькая дрянь, – Маркус наклонился к самому ее уху, его дыхание обжигало кожу. – Здесь нет добрых дядей. Здесь нет правил. Здесь есть только я. Если ты не начнешь говорить, я отдам тебя обратно парням вниз. И поверь, то, что они делали с тобой в грузовике, покажется тебе сказкой на ночь.

Он оттолкнул ее, и она снова упала. Маркус взял со стола тяжелый кожаный ремень.

Прошло несколько часов. Вечер сменился глубокой ночью. Пятый этаж погрузился в полумрак, освещаемый лишь парой ламп. Маркус сидел на диване, вытирая руки полотенцем. Девушка лежала у его ног, свернувшись калачиком. Ее спина под разорванным платьем была исчерчена красными полосами, а из глаз продолжали катиться слезы, хотя она уже не издавала ни звука.

– Последний раз спрашиваю, – он пнул ее носком тяжелого ботинка в бедро. – Имя.

Она приоткрыла рот, пытаясь выдавить хоть какой-то звук. Ее голос был едва слышным шепотом, сорванным и хриплым от криков, которые она сдерживала.

– Э... Эмили... – выдохнула она, закрывая глаза.

– Эмили, – повторил Маркус, словно пробуя имя на вкус. – Красиво. По-детски.

Он схватил ее за волосы, заставляя смотреть на него. В его взгляде не было жалости, только холодное любопытство коллекционера, заполучившего новую редкую бабочку.

– Значит так, Эмили. Теперь ты живешь здесь. Ты — моя четвертая жена. Это значит, что ты будешь делать всё, что я скажу. Будешь молчать, когда я хочу тишины, и будешь кричать, когда я захочу услышать твой голос. Поняла?

Эмили судорожно кивнула, не смея отвести взгляд от его безумных глаз.

– Вставай, – приказал он. – Иди в ванную. Отмойся от этой грязи. От тебя несет страхом и чужими руками.

Она попыталась подняться, но ноги подкосились. Маркус с раздражением рыкнул и, подхватив ее за талию, буквально швырнул в сторону ванной комнаты.

– Если я увижу на твоем лице хоть одну слезу завтра утром, я вырву тебе язык, – бросил он ей в спину. – В этом лагере плачут только те, кто хочет сдохнуть быстро. Ты хочешь сдохнуть, Эмили?

Она замерла у двери, вцепившись пальцами в косяк. Ее плечи мелко затряслись, но она не обернулась.

– Нет... – прошептала она.

– Вот и умница. Иди.

Маркус вернулся к своему креслу и снова налил виски. Он знал, что сломает ее. Это был лишь вопрос времени. Он ломал их всех: и ту медсестру, что теперь боялась собственной тени, и бывшую жену какого-то важного чиновника, которая теперь вылизывала его ботинки. Все они становились одинаковыми.

Но в этой девочке, в Эмили, было что-то раздражающее. Какая-то внутренняя чистота, которую не смогли стереть даже его озверевшие бойцы. Это платье в цветочек… оно выглядело насмешкой над всем миром мертвецов.

– Мы это исправим, – пробормотал он себе под нос, глядя на ночной город.

В ванной послышался шум воды. Маркус закрыл глаза, наслаждаясь тишиной своего этажа. Здесь, наверху, он был богом. А боги не знают милосердия.

Через полчаса Эмили вышла. На ней была огромная мужская футболка, которая висела на ее хрупком теле, как саван. Она была бледной, почти прозрачной в свете ламп. Волосы мокрыми прядями облепили лицо.

– Иди сюда, – Маркус похлопал по месту рядом с собой на диване.

Она подошла мелкими, осторожными шагами, словно ступала по битому стеклу. Сев на самый край, она уставилась в пол.

– Ты знаешь, что случилось с твоим прежним лагерем? – спросил он, лениво перебирая пальцами прядь ее волос.

Эмили вздрогнула, но промолчала.

– Мы сожгли его. Мужчин пристрелили сразу — они были бесполезны. Стариков и детей… ну, ты сама понимаешь. Патроны нынче дороги, так что мы использовали ножи.

Он почувствовал, как она напряглась, как каждая мышца в ее теле превратилась в натянутую струну.

– Твои родители были там? – в его голосе проскользнула издевательская нотка.

– Папа... – голос Эмили дрогнул. – Он пытался... он просил их остановиться.

– Твой папа был идиотом, – отрезал Маркус. – В этом мире нельзя просить. Можно только брать или отдавать. Он решил отдать свою жизнь — его выбор. Теперь ты принадлежишь «Элиоту». Ты принадлежишь мне.

Он резко притянул ее к себе, заставляя сесть к нему на колени. Эмили застыла, перестав дышать. Ее сердце билось в груди, как пойманная птица, готовая вот-вот разорваться от ужаса.

– У меня есть правила, Эмили, – он провел большим пальцем по ее разбитой губе, надавливая на ранку. – Первое: никогда не ври мне. Второе: никогда не пытайся бежать. Пятый этаж — это единственное место, где ты в безопасности. Спустишься ниже — и тебя разорвут на куски. Мои люди — животные. Я держу их на поводке, но иногда спускаю.

Он замолчал, вглядываясь в ее глаза, пытаясь найти там хоть искру сопротивления. Но видел только бездонный, ледяной океан горя.

– Ты меня поняла? – повторил он, усиливая хватку на ее талии.

– Да, господин... – прошептала она слово, которое в этом лагере заменяло имена и титулы.

Маркус усмехнулся. Ему нравилось это слово. Оно звучало правильно в этом разрушенном мире.

– Ложись спать. Вон та комната в конце коридора — твоя. Завтра начнется твоя новая жизнь. И постарайся быть полезной, Эмили. Я не держу бесполезных вещей долго.

Она поднялась, едва удерживаясь на ногах, и побрела в указанном направлении. Маркус смотрел ей вслед, и в его голове уже созревал план, как окончательно растоптать ту маленькую девочку в цветочном платье, которая сегодня умерла вместе со своим лагерем.

Ночь в ангаре «Элиот» всегда была полна звуков. Крики с третьего этажа, смех с первого, скрежет металла со второго. Но на пятом этаже царила тишина. Тишина, которая была страшнее любого крика.

Эмили закрыла дверь своей комнаты и сползла по ней на пол. Она не плакала — слез больше не осталось. Она просто смотрела на свои босые ноги, испачканные в крови — своей и чужой. Мир мертвецов наконец-то добрался и до нее, и этот мертвец не рычал и не гнил. У него были холодные глаза и крепкие руки, и он называл себя Маркусом.

Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло. Где-то там, за толстыми стенами ангара, бродили те, кто хотел съесть ее плоть. Но здесь, внутри, был тот, кто хотел съесть ее душу. И Эмили не знала, что из этого хуже.

Маркус в своем кабинете допил виски и выключил свет. Завтра будет новый день. Еще один день в мире, где человек человеку — даже не волк, а нечто гораздо более страшное. Он улыбнулся в темноте. Ему определенно нравилась его новая игрушка. Она была такой хрупкой, что ломать ее можно было бесконечно долго.

А за окном, в руинах цивилизации, ветер гонял обрывки газет, на которых когда-то писали о правах человека, гуманизме и будущем. Будущее наступило. И оно пахло порохом, гнилью и дешевым виски на губах тирана.