Мы зашли за край

В подземельях Слизерина всегда было холодно, но сегодня этот холод казался осязаемым, почти физическим. Свечи в серебряных канделябрах догорали, пуская тонкие струйки едкого дыма, которые лениво вились под потолком, словно призрачные змеи.

Блум Элис стояла у окна, выходящего в глубины Черного озера. Темная вода давила на стекло, и в этой бездне иногда проскальзывали тени гигантских кальмаров. Ее огненно-рыжие волосы, обычно пылающие ярким костром, сейчас казались запекшейся кровью в тусклом свете ламп.

– Ты снова это сделал, Том, – ее голос прозвучал глухо, разбиваясь о каменные стены.

Том Реддл сидел в глубоком кресле, перелистывая страницы старинного фолианта. Его бледное, аристократичное лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из мрамора. Он даже не поднял взгляда.

– «Это» — слишком расплывчатое определение, Блум, – отозвался он холодным, бархатным тоном. – Если ты о том недоразумении с тем маглорожденным третьекурсником, то он сам напросился, проявив неуважение к истории факультета.

Блум резко обернулась. Ее голубые глаза сверкали от ярости, а светлая кожа раскраснелась. Она была выше многих девушек в Хогвартсе, и сейчас ее рост в 175 сантиметров придавал ей вид грозной воительницы, а не просто студентки.

– Неуважение? Ты пытал его в заброшенном классе! Я видела его глаза, Том. Там не было ничего, кроме первобытного ужаса. Мы договаривались, что идем к цели вместе, но я не подписывалась на бессмысленную жестокость.

Том медленно закрыл книгу и поднялся. Его движения были грациозными и хищными. Он подошел к ней почти вплотную, возвышаясь над ней. В его темных глазах не было и капли тепла — только бесконечный расчет и тень того безумия, которое он так тщательно скрывал под маской идеального старосты.

– Мы идем к величию, – прошептал он, и его дыхание коснулось ее щеки. – А величие требует жертв. Ты была со мной с приюта, Блум. Ты единственная, кто знает, откуда я пришел. Ты не имеешь права читать мне нотации о морали, которую придумали слабые, чтобы защитить себя от таких, как мы.

– Я никогда не была такой, как ты! – выкрикнула она, толкая его в грудь.

Том даже не пошатнулся. Его лицо исказилось в презрительной усмешке.

– О, неужели? А кто помогал мне красть книги из Запретной секции? Кто покрывал мои «отлучки»? Ты любишь силу так же сильно, как и я. Просто ты слишком труслива, чтобы признать, что свет в тебе давно погас.

Слова ударили больнее, чем любое заклятие. Блум, не помня себя от импульсивной ярости, замахнулась и ударила его по лицу. Звук пощечины эхом разнесся по гостиной.

Том медленно повернул голову обратно. На его бледной щеке расцветало красное пятно. В его взгляде вспыхнуло нечто пугающее — холодная, расчетливая ярость. Он схватил ее за запястья с такой силой, что кости едва не хрустнули.

– Никогда, – прошипел он, – больше никогда не смей поднимать на меня руку.

– А то что? – Блум не отвела взгляда, ее упрямство всегда было ее щитом и проклятием. – Убьешь меня? Сделаешь из меня еще один свой трофей? Давай, Том! Покажи, насколько глубоко ты пал.

Она рванулась, пытаясь высвободиться, и в этой короткой, ожесточенной схватке они напоминали двух зверей, запертых в одной клетке. Блум ударила его снова, на этот раз кулаком в плечо, пытаясь оттолкнуть, но Реддл перехватил ее руки, прижимая к холодной стене.

– Ты — моя, Блум, – его голос стал низким, почти нечеловеческим. – Ты — единственное, что связывает меня с этим жалким миром чувств. Я не позволю тебе уйти.

– В этом и проблема, – прошептала она, и по ее щеке скатилась одинокая слеза. – Для тебя я — вещь. Часть твоего плана. Твой «ритуал». Ты хочешь бессмертия, Том? Ты уже мертв внутри. Ты поклоняешься своей силе, как богу, но твой храм пуст.

Она затихла, перестав сопротивляться. Ее гнев сменился горьким осознанием. Она смотрела на него — на человека, которого любила с тех самых пор, как они делили одну корку хлеба в сером лондонском приюте. Она видела в нем мальчика, который боялся темноты, но теперь перед ней стоял монстр, который сам стал этой темнотой.

– Take me to church, – прошептала она едва слышно, вспоминая старую мелодию, которую слышала когда-то в магловском мире. – Твоя любовь — это алтарь, на котором ты режешь меня каждый день.

Том нахмурился, не понимая слов, но чувствуя, как меняется атмосфера. Его хватка на ее запястьях ослабла.

– О чем ты говоришь?

Блум горько улыбнулась.

– О том, что я больше не могу быть твоей жертвой. Я любила тебя, Том. Искренне, вопреки всему. Я верила, что в тебе есть свет. Но ты сам вырвал его с корнем.

Она резко подалась вперед и накрыла его губы своими. Это был поцелуй, полный отчаяния, горечи и прощания. В нем не было страсти — только холодный пепел сгоревшей мечты. Том замер, ошеломленный этой внезапной вспышкой искренности, которую он не мог просчитать. Его руки невольно коснулись ее талии, пытаясь удержать, зафиксировать этот момент.

Но в ту же секунду, когда он попытался ответить на поцелуй, Блум отстранилась.

– Прощай, мой лорд, – сказала она с надрывом.

В ее руке, которую он только что выпустил, блеснул странный артефакт — старинный хроноворот, который она выкрала из кабинета Дамблдора еще неделю назад, планируя этот побег.

– Блум, нет! – Том бросился к ней, его лицо исказилось от редкой, почти забытой эмоции — страха потери.

Но было поздно. Золотистая пыльца взметнулась в воздух, окутывая рыжеволосую девушку сияющим коконом. Пространство вокруг нее начало искажаться, звуки стали вязкими, как смола.

– Я не буду частью твоего бессмертия, – были ее последние слова, прежде чем она растворилась в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах гари и аромат диких апельсинов.

Том Реддл остался стоять посреди пустой гостиной. Он смотрел на то место, где только что была она, и медленно сжал кулаки. Его лицо снова стало маской — холодной, непроницаемой, мертвой.

Он подошел к окну и посмотрел на темную воду озера. Внутри него что-то окончательно оборвалось. Та последняя нить, что связывала его с человечностью, с приютом, с теплом — она исчезла вместе с Блум.

– Что ж, – произнес он в пустоту, и его голос был подобен шелесту сухих листьев. – Значит, любви действительно не существует. Есть только власть. И те, кто слишком слаб, чтобы ее удержать.

В ту ночь Том Реддл окончательно перестал быть Томом. Он сел за стол, достал чистый пергамент и начал набрасывать план того, что позже назовут первым крестражем.

А где-то в другом времени, под другим небом, девушка с огненно-рыжими волосами вышла из тени старого дуба, глубоко вдохнула чистый воздух и пошла прочь, не оборачиваясь. Она знала, что он будет искать ее вечно, но она также знала, что он никогда не найдет ту, которая предпочла свободу его холодному раю.