Я рад что ты меня любишь

Пять лет — срок, достаточный для того, чтобы стереть старые воспоминания или превратить их в мифы. Когда Фёдор уезжал, клоны были разрозненной группой стихийных бедствий, запертых в одной квартире. Вару тогда был лишь источником шума, зелёной краски и нелепых пранков. Но время — странный скульптор. Оно не просто меняет людей, оно сдирает с них старую кожу, обнажая нечто совершенно иное.

Фёдор вернулся в город прохладным вечером, когда неоновые вывески только начинали вгрызаться в сумерки. Его встретили все — Куромаку, всё такой же сосредоточенный, Зонтик, ставший чуть увереннее, статный Пик и остальные. Но одного не хватало.

– Где Вару? – спросил Создатель, оглядывая своих «детей».

– У него сегодня большой день, – ответил Ромео, поправляя воротник стильного пиджака. – И у нас тоже. Мы идём на концерт.

– Вару? Концерт? – Фёдор нахмурился, пытаясь сопоставить образ зелёного тролля с музыкальной сценой.

– Он изменился, Создатель, – подал голос Пик, и в его тоне слышалось странное, непривычное уважение. – На 99,9 процентов он теперь другой человек. Идём, сам увидишь.

Зал старого клуба «Цирк уродов» дышал тяжёлым басом и запахом предвкушения. Толпа гудела. Когда Фёдор с клонами пробрался в вип-зону, свет погас, и на сцену упал одинокий, мертвенно-бледный луч прожектора.

Человек, вышедший к микрофону, лишь отдалённо напоминал того Вару, которого знал Фёдор. Исчезли нелепые кудри, скрытые под капюшоном, исчезли ярко-зелёные очки с завитушками. На сцене стоял высокий, подтянутый парень в строгом чёрном аутфите. Его руки и одна нога, открытая разрезом узких брюк, были покрыты искусными татуировками — тёмные змеи обвивали конечности, словно живые узы. Вместо прежних очков на его лице красовались узкие, угольно-чёрные стёкла, за которыми невозможно было прочитать ни единой мысли.

Вару мазнул взглядом по залу. На секунду он задержался на знакомых лицах в ложе. Фёдор затаил дыхание, ожидая колкости или ухмылки, но Вару лишь едва заметно кивнул самому себе.

– Начинаем... – голос его, ставший глубже и бархатистее, прорезал тишину.

Музыка ворвалась в зал резким, ломаным ритмом.

– В темпе вальса, в ритме скерцо... – запел Вару, и его движения на сцене напоминали танец хищника. – Кажется, что бьётся сердце... Но ночь избавит меня от моих оков...

Зал взревел. Фёдор стоял, вцепившись в перила. Это не было кривлянием. Это была исповедь.

– Как атланты расправил плечи... Вся нечисть улицы города во власти мертвецов... – Вару подошёл к самому краю сцены, наклоняясь к фанатам. – На меня красиво падал лунный свет... Лунный свет... Рассыпался над домами фейерверк... Фейерверк...

Голос Вару взлетал вверх, становясь почти мистическим. В этом клубе, среди людей, считавших себя странными и отверженными, он выглядел как их законный король.

– Я не отражался в окнах, в чём секрет? В чём секрет? Солнце село, я уже не человек... Не человек!

Последний аккорд утонул в неистовых криках. Вару тяжело дышал, глядя в пустоту перед собой. Он не улыбался. Он просто жил в этом моменте.

– Всё, перерыв пять минут, – бросил он в микрофон, игнорируя восторженный гул.

За кулисами было прохладно. Вару прислонился спиной к кирпичной стене, закрыв глаза. Он знал, что они там. Он чувствовал их взгляды. Пять лет назад он бы выбежал к ним, чтобы похвастаться или высмеять их кислые мины. Сейчас ему было... всё равно? Нет, скорее, он просто перерос потребность в их одобрении.

Прошло ровно пять минут. Вару снова вышел под свет софитов. Толпа мгновенно смолкла.

– Кхм... – он поправил микрофонную стойку. – Меня не раз кусали акулы. Меня не раз кусали собаки. Я гулял в грозу с металлическим жезлом. Я тонул, я лез в дворовые драки.

Ритм начал ускоряться. Это была песня-манифест, песня-вызов всему миру, который пытался его сломать, запереть в карточном мире или заставить быть «просто клоном».

– Я пережил уже три конца света, два тысячелетия пережил тех и этих... – Вару чеканил слова, и в каждом звуке слышалась сталь. – И мозоль от каблука, и налоговика, и тёмные века, и дождевые облака!

Фёдор видел, как Зонтик невольно начал подпевать, а Куромаку удивлённо приподнял бровь, оценивая сложность текста.

– Переживу пожилых, водяных, домовых! – голос Вару крепчал. – И смерть родных, и удар под дых, и кидание риса в молодых!

Он пел о боли, о быте, о глобальных катастрофах и мелких неурядицах с одинаковой страстью. Это была ода выживанию. Ода тому, кто смог остаться собой, когда всё вокруг рушилось.

– Бересту и папирус, и брючки на вырост, и подвальную сырость, и коронавирус! И удары в пах, и союза крах... Я переживу! И вас, и нас переживу! И смех, и грех переживу! И всё, и всех переживу!

В этот момент Вару посмотрел прямо на Фёдора. В чёрных стёклах отражались огни сцены, но Фёдору показалось, что он видит там холодный зелёный огонь. Это было послание: «Ты бросил нас на пять лет, ты думал, мы зачахнем? Смотри на меня. Я сильнее, чем ты когда-либо мог вообразить».

– И детей с леденцами, и вождей с близнецами! – Вару уже почти кричал, и зал кричал вместе с ним. – Дураков в Инстаграме, ураганы, цунами, Билли Айлиш в панаме и всех иже с вами!

Музыка достигла своего апогея. Барабаны били в такт пульсу.

– И не съест меня голодный-голодный волк! Не задавит пехотный-пехотный полк! Только сбросите на меня горсть земли, как прошепчут губы мои: я переживу!

Когда последние слова затихли, в зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудят усилители. Вару стоял, опустив голову. Татуировка змеи на его руке, казалось, мелко дрожала от напряжения мышц.

– Я переживу... – прошептал он в полной тишине.

Не дожидаясь аплодисментов, он резко развернулся и ушёл за кулисы, бросив напоследок:

– Через пять минут новая песня.

Фёдор стоял в ложе, чувствуя себя странно лишним в этом триумфе своего бывшего творения.

– Ну как тебе? – тихо спросил Пик, подходя к Создателю.

– Это... – Фёдор подбирал слова. – Это не тот Вару, которого я создавал.

– Конечно, – хмыкнул Пик, глядя на пустую сцену. – Тот Вару был картонным. Этот — настоящий.

– Нам стоит зайти к нему? – спросил Зонтик, в чьих глазах читалось искреннее восхищение.

– Не сейчас, – покачал головой Куромаку. – Сейчас он на пике своей эффективности. Мы лишь собьём его настрой.

А за кулисами Вару жадно пил воду, глядя на своё отражение в зеркале. Чёрные очки скрывали глаза, которые впервые за пять лет не искали одобрения в чужих лицах. Он действительно всё пережил. И это было только начало.