Я рад что ты меня любишь

Вечерний город дышал прохладой, окрашивая подворотни в глубокие фиолетовые тона. Вару, засунув руки в карманы своей безразмерной толстовки, лениво пинал пустую жестянку из-под газировки. Дома было невыносимо скучно: Куромаку опять читал лекции о «процентном соотношении полезного времени к бесполезному», Пик рычал на каждого, кто подходил к его комнате ближе чем на метр, а Зонтик... ну, Зонтик просто был Зонтиком, вечно дрожащим от любого шороха.

Вару свернул в узкий переулок, решив срезать путь до парка, как вдруг до его ушей донеслись крики и глухие удары.

– Получай, урод! – прохрипел грубый мужской голос. – Из-за вас, цирковых выродков, люди в городе пропадают! Признавайся, куда вы их деваете?

Вару замер, прищурившись за своими неизменными зелёными очками. В глубине двора трое парней крепкого телосложения окружили странную фигуру. Это был высокий, худощавый человек в нелепом, испачканном гримом костюме. На нем красовался классический воротник-жабо, а лицо, выбеленное гримом, сейчас было искажено от боли и страха.

Клоун из «Цирка уродов». Вару слышал об этом месте – по городу ползли жуткие слухи, мол, те, кто заходит за кулисы, больше никогда не возвращаются. Но сейчас «чудовище» выглядело жалко. Клоун прижимал руки к лицу, пытаясь защититься от ударов, и только тихо всхлипывал, совершенно не умея давать сдачи.

– Слышь, дебилы, – громко и отчетливо произнес Вару, выходя из тени. – А ну, свалили от него быстро.

Троица резко обернулась. Главарь, уже замахнувшийся для очередного удара, внезапно побледнел. Он узнал этот ехидный голос и эти зеленые очки. Всего четыре дня назад этот невысокий парень с копной зеленых кудрей так отделал их за попытку отобрать телефон, что у одного до сих пор не сходил фингал под глазом.

– Это опять он... – прошептал один из нападавших.

– Валим, пацаны, ну его нафиг, он же отбитый! – крикнул второй.

Спустя мгновение переулок опустел. Слышны были только удаляющиеся шаги и тяжелое дыхание оставшегося на земле клоуна.

Вару подошел ближе и скептически осмотрел пострадавшего.

– Давай, поднимайся, – он протянул руку, – нечего тут сырость разводить.

Клоун поднял голову. Его глаза, подведенные черным гримом, широко распахнулись. Он робко коснулся ладони Вару и, пошатываясь, встал. Его щеки под слоем белил внезапно залил нежный румянец. Никто никогда не помогал ему. В цирке каждый был сам за себя, а люди снаружи лишь презирали или боялись их.

– Спасибо... – прошептал он, едва слышно.

Вару, не обращая внимания на смущение незнакомца, полез в карман и выудил оттуда пачку пластырей.

– Как тебя зовут-то? – спросил он, зубами вскрывая упаковку.

– Меня зовут... Пьеро, – ответил клоун, завороженно наблюдая за действиями своего спасителя.

– А, понятно. А я Вару, – он ловко наклеил ярко-зеленый пластырь с изображением мультяшной лягушки на рассеченную скулу Пьеро. – Красивое имя, кстати. Тебе идет.

Пьеро покраснел еще сильнее, став похожим на спелый помидор. Вару, довольный своей работой, прилепил еще один пластырь ему на палец.

– Слушай, Пьеро, – Вару ухмыльнулся, – ты вроде парень тихий, не то что мои придурки-сожители. Давай дружить?

– Дружить?.. – Пьеро моргнул, словно не веря своим ушам. – Со мной? Давай... я был бы очень рад.

Так началась эта странная, на первый взгляд невозможная дружба.

Прошло два дня. Вару сам не заметил, как его мысли стали вращаться вокруг бледного лица с грустными глазами. Он ловил себя на том, что вместо очередной пакости Феликсу или Ромео, он сидит на подоконнике и ждет вечера, чтобы снова сбежать к старому шатру на окраине города.

Дома, как обычно, царил хаос.

– Вару, ты опять уходишь? – Хелен с беспокойством посмотрела на него, прижимая к груди поднос с печеньем. – Ты в последнее время такой задумчивый...

– Не твое дело, кулинарная фея, – огрызнулся Вару, но без привычной злобы.

– Опять пойдет свои зеленые художества на заборах малевать, – проворчал Пик, не отрываясь от чистки своего мотоцикла прямо посреди гостиной.

– Вероятность того, что Вару занимается чем-то общественно полезным, равна нулю целых пяти сотым процента, – подал голос Куромаку, поправляя очки.

– А может, он нашел свою любовь? – мечтательно вздохнул Ромео, возникнув за спиной Вару. – Любовь – это высшая магия, которая...

– Заткнись, розовый, пока я тебе челюсть не замагичил! – Вару выскочил за дверь, чувствуя, как горят уши.

Любовь? Глупости. Вару просто было интересно общаться с кем-то, кто не читает нотаций и не ноет каждые пять минут. Пьеро был другим. Он слушал рассказы Вару о клонах, широко открыв глаза, смеялся над его шутками (которые остальные считали жестокими) и смотрел на него так, будто Вару был центром вселенной.

Вару шел к цирку, и внутри у него все сжималось. Он уже понял, что влип. Влип по-настоящему. Он влюбился в этого странного Пьеро, но признаться в этом? Никогда. Пьеро ведь такой хрупкий, такой... чистый. Зачем ему такой, как Вару? Наверняка его доброта – это просто благодарность за спасение, и никакой взаимности там быть не может.

У входа в цирк его уже ждали. Пьеро стоял у старого фургона, теребя края своих длинных рукавов. Увидев Вару, он просиял.

– Вару! Ты пришел!

– А куда я денусь, – проворчал валет, стараясь не смотреть Пьеро в глаза. – На, это тебе.

Он протянул клоуну пакет с его любимыми мятными леденцами.

– Спасибо, – Пьеро осторожно взял подарок. – Знаешь, Вару... я хотел тебе сказать...

– Что? – Вару напрягся, пряча руки в карманах.

– В цирке говорят, что я стал другим. Что я больше не плачу на арене так искренне, как раньше. А всё потому, что когда я думаю о тебе, мне совсем не хочется плакать.

Вару почувствовал, как сердце пропустило удар. Он подошел ближе, почти вплотную к Пьеро.

– Слушай, Пьеро, ты это... не вздумай влюбляться в кого попало, понял? – грубовато произнес он, хотя голос предательски дрогнул.

Пьеро опустил голову, и его голос стал совсем тихим:

– А если я уже?.. Если я влюбился в того, кто спас меня в том переулке?

Мир вокруг Вару на мгновение замер. Шум далекого города, крики зазывал в цирке, ворчание Пика в голове – всё исчезло. Остался только этот нелепый клоун с ярко-зелеными пластырями на бледной коже.

– Значит, мы оба идиоты, – выдохнул Вару, сокращая последнее расстояние между ними.

Он не умел быть нежным, он не знал, как правильно выражать чувства, но когда он коснулся губ Пьеро своими, он почувствовал, что наконец-то нашел то, что не смог бы заменить ни один розыгрыш в мире.

Пьеро ответил на поцелуй неумело, но с такой искренностью, что у Вару закружилась голова. В этот момент за углом фургона послышался шорох.

– Ого, – раздался знакомый голос Джокера. – Кажется, наш зеленый куст нашел себе цветочек.

Вару резко отстранился и обернулся, готовый испепелить незваного гостя взглядом. За Джокером стояли Рикардо и Чарли, с любопытством вытягивая шеи.

– Вы что тут забыли, придурки? – прошипел Вару.

– Мы просто гуляли! – Чарли заулыбался, вскидывая кисть. – Вару, это так вдохновляюще! Твой друг такой... графичный! Можно я его нарисую?

– Только попробуй, и я твои краски в одно место засуну, – пригрозил Вару, прикрывая Пьеро собой.

Рикардо только хмыкнул, поправляя воротник.

– Ладно, пойдемте. Не будем мешать «великому комбинатору» строить личную жизнь. Только осторожнее, Вару. В этом цирке и правда творятся странные дела.

Когда они ушли, Вару обернулся к Пьеро. Тот выглядел немного напуганным, но в его глазах светилось счастье.

– Не бойся их, – сказал Вару уже мягче. – Они просто идиоты. Мои идиоты.

– Я не боюсь, – Пьеро робко взял Вару за руку. – Теперь, когда ты рядом, мне ничего не страшно.

Они стояли в тени циркового шатра, два изгоя, нашедшие друг друга в этом странном мире. Вару знал, что завтра ему придется выслушивать шуточки Джокера и подозрительные вопросы Куромаку. Знал, что Пик будет косо смотреть на его нового друга. Но глядя на то, как Пьеро бережно касается пальцами зеленого пластыря на своей щеке, Вару понимал: это того стоит.

– Пойдем, – Вару потянул его в сторону парка. – Покажу тебе одно место, где не бродят всякие... художники и карточные короли.

Пьеро улыбнулся – впервые по-настоящему, не по сценарию циркового представления. И эта улыбка была для Вару дороже всех сокровищ мира, даже если он никогда не признается в этом вслух.